Напрасно кричат скептики, что в мире не осталось более сюрпризов, а удел будущих поколений – пожинать плоды исследований наших отцов.
На крайнем Севере Млечного Пути, на живописной снежной Земле Науканской обнаружена неизвестная доселе цивилизация, представляющая несомненный интерес для учёных всех мастей.
Луораветланы живут в суровом краю, но это мирное племя, добровольно пожелавшее сделаться колонией Британской Империи.
Для торговых сношений с новой колонией учреждена Норд-Науканская Компания, которая уже к концу следующего года обещает наладить регулярные подэфирные рейсы в Наукан.
– Я знаю, что ты не спишь, – шепчет Маленькая Тьма.
Британец с мёртвой душой привёл томми в свой гыроёлгын9 и ушёл, оставив Мити, запертую в тесном чреве механического носильщика. Мити долго не решалась двинуться, а только прислушивалась к затихающему пароходу.
Цвето-запахи почти исчезли, но Мити не рада этому. Дело не в том, что пароход вдруг опустел и очистился. Это снотворное наступает, по кусочку подчиняя себе сознание Мити. Мир уменьшился до размеров темницы.
Маленькая Тьма уже совсем смело тянется к ней из головы томми. Мити слышит, как Тьма плавится, превращаясь в вязкую жидкость, ползёт вдоль металлического позвоночника томми вниз, ближе, ближе.
Мити не боится Маленькой Тьмы. Почти. Та слаба и беспомощна, силы её тают, и она сама тает, делаясь всё меньше. Нужно только подождать, и она умрёт. Очень скоро.
Другое дело – Большая Тьма. Теперь она рядом, совсем близко, запертая, но не лишённая свободы. Крепкими невидимыми нитями паутины окутала она весь пароход. Большая Тьма, пустая и голодная, пока занята другими, более важными делами. Но Мити знает: ещё совсем немного, и Большая Тьма обратит внимание на неё. И тогда наступит настоящее «плохо». Нужно выбраться отсюда раньше, чем это случится.
– Я знаю, что ты не спишь, – повторяет Маленькая Тьма. Мити не отвечает. Последнее дело – отвечать Тьме.
А что если она сильнее, чем ты думаешь? Что если ты не сможешь сбежать? Что если ты уснёшь?
Мити решительно гонит глупые мысли. Маленькой Тьме осталось всего ничего, и она об этом знает. Вибрирует. Больше всего это похоже на дрожь. Тьма словно ждёт чего-то и всерьёз опасается, что не дождётся. Она ждёт изнанку, известное дело. Изнанка вернёт ей силу.
Мити тоже ждёт. Ничем – ни мыслью, ни движением эйгир – не выдаёт она свою крошечную тайну: о лёгком каяке, который несётся вслед за медленным неповоротливым «Бриареем». На каяке, Мити знает это точно, спешит на помощь Аявака. Мити больше не видит каяк, не чувствует Аяваку, но знает: она близко.
Мити мотает головой, прогоняя предательские мысли.
Нельзя думать о Тьме, иначе она сделается сильнее.
Нельзя думать об Аяваке, иначе Тьма узнает о ней.
Потому Мити думает о томми.
Своих железных слуг британцы считают предметами неодушевлёнными. То же они думают о камнях, деревьях и животных. Слепцы. Британцы и в Кутха-то отказываются верить.
Мити слышит, как страдает искусственная душа механического томми, раздавленная Маленькой Тьмой. Мити думает о томми – ласково, умиротворённо, уважительно. Так она думала о белом медведе, выбираясь в его владения, и испрашивая разрешения на рыбную охоту. Томми не похож на медведя. Скорее – на маленького мальчика, запертого в тёмной комнате. Не плачь мальчик.
Где-то далеко, в другом мире, за границей тёмной комнаты швартуется каяк. Тихо-тихо, осторожно крадётся Мити невидимыми эйгир сквозь почти непроницаемый песок наступающего сна. Ей нужно знать, что Аявака близко, и капитан идёт ей навстречу. Капитан холоден как ночь. Эту мысль Мити прячет так глубоко, что даже сама её не слышит толком.
Видишь, мальчик-томми, Аявака уже здесь. А значит, всё будет хорошо.
– Всё будет просто замечательно, – шипит Маленькая Тьма. Она, оказывается, совсем рядом, затаилась и пристально следит за Мити. Слушает её.
Она знает про Аяваку, а значит, знает о ней и Большая Тьма.
Рычит, оживает, наконец, разгоняется в полную силу огромное механическое сердце парохода. Ещё немного – и «Бриарей» прорвёт ткань реальности, нырнёт в открывшуюся прореху и окажется глубоко на изнанке, где нет звёзд и нет власти Кутха. Где никогда не умрёт Маленькая Тьма, а будет крепко сторожить Мити для Большой Тьмы. Для Кэле.
– Кутх мёртв, – шепчет Маленькая Тьма и подползает ближе. – Кутх мёртв, а я нет.
Тьма совсем рядом, едва не хватает Мити за эйгир.
– Впусти меня. Вдвоём нам будет хорошо. Мы станем править этим миром. Сами. Без Кутха. Ты и я.
Маленькая лживая Тьма.
Мити чувствует дыхание изнанки. Она никогда прежде не ныряла под эфир, но от Аяваки знает, что её ждёт. Ещё немного, и она проиграет эту битву.
– Ты уже проиграла, – говорит Маленькая Тьма слабеющим голосом. – Тебе не сбежать.
Маленькой Тьме остались считанные минуты. Если она умрёт, у Мити появится шанс. Но и изнанка близко. Мити слышит, как трещит ткань эфира под килем парохода.
Тихонько, шёпотом, едва открывая рот, Мити поёт:
– А-я-яли, а-я-яли, а-я-яли, Ко-о-оняй, а-ая-яли!..
«…защитная реакция, вызванная первобытным ужасом луораветлан при погружении в подпространство – на так называемую изнанку. Реакция эта, по словам представителей Наукана, присуща исключительно несовершеннолетним луораветланам и связана с недостаточным ещё контролем ребёнка над эйгир (см. записку проф. У. Джеймса от 13 марта сего года) – шестым чувством, связанным с интенсивным восприятием эмоционального фона…»
«… любопытный феномен, однако исследование его в ближайшее время не представляется возможным. Луораветланы категорически отказываются принимать участие даже в контролируемом эксперименте, связанном с погружением в подпространство. Мы не теряем надежды, что в будущем удастся…»
Шли быстро, почти бежали. Первым Цезарь, следом Макинтош, за ним Аявака. Поднимались по решётчатым лестницам, останавливались перед затворёнными люкам – тогда Макинтош крутил тяжёлый вентиль, отпирал люк. Пропускал Аяваку и Цезаря, запирал. Снова бежали. Цезарь шумно шипел паром и царапал когтями решётчатый пол. Пожалуй, механический пёс был самым эмоциональным существом из троих.
За двенадцать лет Макинтош смирился со своей душевной чёрствостью. Так иные люди не различают цветов. Или, например, имелся у Макинтоша знакомый – камберлендский маркшейдер, который после производственного происшествия разучился понимать запахи: травмы не было, но переключился невидимый тумблер в голове, и человек почти полностью выпал из мира ароматов. С ним навсегда остался только запах ацетилена из карбидной лампы, которую он уронил перед началом обвала.
Похожее несчастье случилось с Макинтошем.
Целый год после трагедии на «Клио» ему решительно некогда было задуматься о подобной чепухе.
«Почему ты выжил?» – вот всё, о чём он способен был думать. Этот же вопрос без устали задавали ему многочисленные следователи.
Ответа не было.
Когда завершилось следствие, дело №813 было закрыто и опечатано, а Наукан без единой битвы признал себя колонией Британии – когда случились, наконец, праздные минуты в жизни Удо Макинтоша, он неожиданно и как-то вдруг осознал, что живёт в абсолютной эмоциональной тишине. Не стало грусти, не стало радости; исчезли сильные краски, растворились и оттенки. Восприятие сделалось монохромным. Макинтош разучился смеяться. Только память о последней ночи с Мартой не покидала его – как запах ацетиленовой горелки на всю жизнь остался с камберлендским маркшейдером. Днём память была бледной и чужой – случайный фильм, подсмотренный в кинематоскопическом салоне. Ночью память оживала в кошмарах. Тогда же он обнаружил в себе болезнь – странную лихорадку, которая в самый неподходящий момент могла вызвать каталептический ступор или уложить Макинтоша в постель на несколько дней.
Лучшие врачи диагностировали полное его здоровье и только разводили руками, неспособные понять причины такой беды. Должно быть, говорили они, всё дело в чрезмерной эмоциональной защите организма. Дайте ему время, юноша.
Но время не лечило.
Всякий раз, когда жизнь требовала от него эмоциональной оценки: улыбки ли, слов поддержки, гнева – Макинтошу приходилось математически вычислять необходимую реакцию.
Впервые за двенадцать лет этот механизм дал сбой: Макинтош не представлял, как стал бы реагировать на подобные пертурбации обыкновенный человек.
Они были уже рядом с ходовой рубкой, когда Макинтош остановился, сделал Аяваке знак остановиться тоже и взяться за поручень. Он слышал приближающуюся изнанку, как умеют её слышать только опытные моряки. Цезарь аккуратно сел рядом. У него были свои способы удержаться на месте. Почти тотчас же началась тряска.
– Сколько у нас осталось времени? – спросил Макинтош. Аявака не услышала, и он повторил вопрос.
– Кэле, – ответила Аявака. – Совсем близсок.
Это прозвучало настолько же нелепо, насколько ожидаемо. Кэле. Этим словом луораветланы объясняли всякое зло. Плохой человек, убийца? Кэле попутал. Приснился жуткий кошмар? Кэле смотрел на тебя. Недоброе предчувствие? Кэле ищет тебя.
Даже своё отвращение к изнанке луораветланы отказывались объяснять заурядным первобытным ужасом перед чернотой без звёзд. И здесь лепетали они про Кэле.
Но капитан знал правду: ни одно чудовище, как его ни назови, не сравнится с маленьким луораветланским ребёнком. Сама Аявака была взрослой по науканским меркам и вроде бы научилась держать свои вибриссы – эйгир – под контролем. Но умкэнэ…
– К чёрту кэле! Долго ли продержится девочка?
– Мити сильная. Три десят, кытэкэй10…
Макинтош безнадёжно махнул рукой. Кытэкэй – это было всё что угодно. От двух минут до года. Какое-то время. Но «три десят» внушало некоторый оптимизм. Полчаса. Уже кое-что.
Двенадцать лет назад Аявака не выдержала на изнанке и десяти минут.
Умбра, аир, этил, индиго…
Давно Аяваке не приходилось чувствовать себя так скверно. Аявака плывёт, теряется, падает и тонет. Она слушает пароход, во все стороны тянет невидимые эйгир. Это всё равно, что в полную грудь дышать в пещере древнего хищника. С каждым вдохом всё тяжелее и страшнее.
Мити нигде нет. Не отзывается ни мыслью, ни звуком. Тишина. Есть – британские цвето-запахи, пылью осевшие на стенах и забившиеся в самые укромные уголки парохода.
Есть – жадное внимание запертого Кэле, укутавшее «Бриарей» чёрной паутиной.
Британцы наивны – хуже юных мэмылтэ11. Не просто идут в руки охотнику, а впускают его в дом и дают оружие.
Капитан Удо Макинтош спокоен, как утренний снег. Разве что механически сжимает и разжимал правый кулак, более ничем не выдаёт своих чувств. Ни капли эмоций не расплескал наружу.
Эйгир Аяваки сами тянутся к капитану. Искушение велико: Аявака слишком хорошо знает, что ждёт её внутри.
Одёргивает себя: о чём ты думаешь? Хочешь, чтобы услышал Кэле?
Сульфид, цитрус, фуксия, охра…
О проекте
О подписке