Но если мы сделаем из этого вывод, что Иисус является лишь «реформатором, защищавшим иудейские предписания» (так утверждает Эдвард Швейцер, цит. по: Pesch, «Markusevangelium» II, S. 200), мы недооценим подлинное значение этого события. Слова Иисуса показывают, что Его притязания значительно глубже, в том числе как раз потому, что Он хотел Своими действиями исполнить Закон и пророков.
Так мы подходим к противоположному по смыслу толкованию – политико-революционной интерпретации случившегося. Уже в эпоху Просвещения были попытки разглядеть в Иисусе политического мятежника, бунтаря, но только изданный в двух томах труд Роберта Айслера «Iesous Basileus ou Basileusas» (Heidelberg, 1929/30) осуществил попытку последовательно, исходя из всего текста Нового Завета, представить Иисуса как «апокалиптически окрашенного политического революционера, который поднял мятеж в Иерусалиме, был схвачен римлянами и казнен» (см. Hengel, «War Jesus Revolutionär?», S. 7). Книга получила широкий резонанс, но в особой ситуации 1930-х годов ее влияние не было продолжительным. Только в 1960-х годах установился особый духовный и политический климат, в котором подобный взгляд на евангельские события вновь стал актуальным. Теперь это был Сэмьюэл Джордж Фредерик Брэндон, как казалось, научно обосновавший толкование действий Иисуса как политического революционера («Jesus and the Zealots», New York, 1967). В этом труде Иисус рассматривается в русле зелотского движения, видевшего свое библейское обоснование в священнике Финеесе, внуке Аарона: Финеес пронзил копьем израильтянина, приведшего в свой дом идолопоклонницу, и считался образцом «ревности» о Законе и почитании истинного Бога (Числ 25). Свои истоки зелотское движение видело в инициативе отца братьев Маккавеев Маттафии, который в ответ на попытку полностью интегрировать Израиль в единую эллинскую культуру и, таким образом, лишить его религиозной идентичности, провозгласил: «Не послушаем мы слов царя, чтобы отступить нам от нашего богослужения вправо или влево» (1 Мак 2, 22). Эти слова предварили восстание против эллинской диктатуры. Сам Маттафия претворил их в жизнь, убив иудея, намеривавшегося по приказу эллинских властей открыто принести жертву идолам. «Увидев это, Маттафия возревновал, и затрепетала внутренность его, и, подбежав, убил его при жертвеннике. И возревновал он по законе, как это сделал Финеес с Замврием, сыном Салома» (1 Мак 2, 24–26). С этого момента слово «ревность» (по-гречески «zelos») стало определением готовности с оружием в руках встать за веру Израиля и путем насилия защитить его Закон и свободу. К этому течению ревнителей-зелотов якобы и принадлежал Иисус – таков тезис Айслера и Брэндона, приведший в 60-х годах к массовому возникновению волны революционных и политических теологических направлений. В качестве главного доказательства этого тезиса фигурирует изгнание торговцев из Храма, которое однозначно толковалось как насильственный акт и не могло быть осуществлено без принуждения, даже если евангелисты и пытаются это утаить. Также и приветствие Иисуса как Сына Давидова, призванного восстановить его царство, было якобы политическим событием, а распятие Иисуса римлянами под обвинительной табличкой «Царь иудейский» окончательно доказывает, что Он был революционером, зелотом и был казнен именно как зелот.
В последние годы волна революционного богословия отступила – волна тех, кто, исходя из зелотского толкования личности Иисуса, пытался обосновать правомерность насилия как средства построения лучшего мира – «царства». Жестокие последствия религиозно мотивированного насилия слишком уж очевидны и у всех перед глазами. Царство Божие, царство человечности, невозможно построить с помощью силы. Напротив, она всегда является любимым орудием антихриста, какой бы религиозно-идеалистически мотивированной она ни была. Сила служит не человеку, а бесчеловечности.
Но как же быть с Иисусом? Действительно ли Он был зелотом? Было ли изгнание торговцев из Храма началом политической революции? Как мы убедились в первой части книги, все деяния Иисуса и Его Весть от искушений в пустыне, Крещения в Иордане, Нагорной проповеди до притчи о Страшном суде (Мф 25) и Его ответа на исповедание Петра11 коренным образом противоречат этому.
Нет, Иисус никогда не приветствовал насильственные перевороты и убийство во имя Бога. Его «ревность» о Царстве Божием совсем иного рода. Мы не знаем, что именно представляли себе паломники, когда говорили во время «интронизации» Иисуса о «грядущем царстве отца нашего Давида». Но то, что думал и чего желал Сам Иисус, Он очень четко выразил Своими жестами и пророческими словами, установив между ними и Собой вполне конкретную связь.
Без сомнения, во времена Давида осел был атрибутом царства, и, основываясь на этом предании, Захария предсказывает, что Царь мира въедет в Святой Град, сидя на осле. Но уже во времена Захарии и особенно во времена Иисуса атрибутом силы и власти стала лошадь, а осел воспринимался как животное бедняков и символ совсем иного царства.
Также не подлежит сомнению, что Захария возвещает царство «от моря до моря». И как раз в этом пророчестве он выходит за национальные рамки и указывает на новую общность, благодаря которой люди земли, объединенные вопреки всем границам поклонением единому Богу, обретут мир Божий. В царстве, о котором он говорит, «сокрушатся луки». Таинственное видение Захарии, не имевшее четких очертаний в силу отдаленности события, медленно проясняется в деяниях Иисуса, но обретает смысл лишь после Воскресения, на пути Евангелия к язычникам. Но и в тот час, когда Иисус въехал в Иерусалим, связь с поздним пророчеством, которому Он подчинил Свои действия, придала Его поступку направление, противоположное зелотской интерпретации.
Иисус нашел у Захарии не только образ Царя, въезжающего в Святой Град на осле, но и видéние убиенного Пастыря, который спасает ценой собственной жизни, и образ Пронзенного, на Которого все «воззрят» (Зах 12, 10). Другим великим образом, в котором Иисус увидел Себя, было видение раба Божьего, который, служа, отдает Свою жизнь за жизнь многих и таким образом несет спасение (Ис 52, 13–53, 12). Эти поздние пророчества – ключ, которым Иисус открывает Ветхий Завет. После Пасхи Он Сам становится ключом, позволяющим по-новому прочесть Закон и пророков.
Обратимся, наконец, к тем словам, которыми Иисус Сам объясняет изгнание торговцев из Храма. Вначале остановимся на Марке, с которым, несмотря на небольшие расхождения, согласны Матфей и Лука. Очистив Храм, Иисус, как повествует Марк, «учил их» (Мк 11, 17). Основную мысль этого «поучения» Марк выражает в словах Иисуса: «Не написано ли: дом Мой домом молитвы наречется для всех народов? А вы сделали его вертепом разбойников». Как мы уже видели, в этом кратком изложении «поучения» Иисуса о Храме слились два пророчества. Прежде всего, это имеющее универсальный характер видение пророка Исайи (Ис 56, 7) о будущем, когда все народы будут поклоняться единому Богу в доме Господнем. В структуре Иерусалимского Храма был обширный двор язычников, где, собственно, и произошло описанное выше событие; это открытое пространство, приглашающее всех помолиться единому и единственному Богу. Действия Иисуса подчеркивают эту внутреннюю открытость ожидания жившего верой Израиля. Даже если Иисус сознательно ограничивает территорию Своего служения, Ему в полной мере присуща универсальная тенденция сделать Израиль настолько открытым, чтобы все смогли узнать в его Боге единого общего Бога для всех народов мира. На вопрос, что, собственно, Иисус принес человечеству, мы уже ответили в первой части книги: Он принес народам Бога12. Именно об этом главном намерении и идет речь в словах, произнесенных Им после изгнания торговцев из Храма: устранить все, что противоречит всеобщему исповеданию Бога и поклонению Ему и таким образом открыть пространство для совместного богопочитания.
О том же свидетельствует маленький эпизод, описанный Иоанном в рассказе о «Вербном воскресенье». При этом мы должны иметь в виду, что, согласно Иоанну, изгнание торговцев из Храма имело место в дни первой Пасхи Иисуса, в начале Его общественного служения. Синоптики, как мы уже видели, рассказывают лишь об одной Пасхе Иисуса, и таким образом изгнание торговцев автоматически выпадает на последние дни Его служения. Хотя до последнего времени большинство экзегетов сходилось на том, что датировка св. Иоанна носит скорее богословский, нежели биографическо-хронологический характер, сегодняшние исследователи видят все больше оснований для того, чтобы высказаться за хронологическую точность четвертого евангелиста, который, при всей богословской насыщенности материала, был очень хорошо информирован относительно времени, места и того, как разворачивались события. Нам нет нужды вдаваться в детали этой второстепенной дискуссии. Давайте просто задумаемся над маленьким рассказом, который у Иоанна не совпадает по времени с событием, произошедшим в Храме, но уточняет его сокровенный смысл.
Евангелист сообщает, что среди паломников были эллины, пришедшие «в праздник на поклонение» (Ин 12, 20). Эти эллины обратились к Филиппу из Вифсаиды Галилейской с просьбой: «Господин! Нам хочется видеть Иисуса» (Ин 12, 21). В человеке с греческим именем из полуязыческой Галилеи они, по всей вероятности, видели посредника, который мог помочь им получить доступ к Иисусу. Их слова: «Господин! Нам хочется видеть Иисуса» чем-то напоминают видение св. Павла, в котором ему явился некий македонянин и сказал: «Приди в Македонию и помоги нам» (Деян 16, 9). Евангелие рассказывает, что Филипп обсуждает это с Андреем, а затем они вместе передают просьбу эллинов Иисусу. Иисус отвечает, как это часто бывает в Евангелии от Иоанна, таинственно и на тот момент непонятно: «Пришел час прославиться Сыну Человеческому. Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ин 12, 23–24). На желание греческих паломников встретиться с Ним Иисус отвечает пророчеством о страданиях, называя при этом предстоящую Ему крестную смерть «прославлением», которое проявится в особой плодоносности. Что это означает?
Важна не сиюминутная внешняя встреча Иисуса с эллинами. Грядет иная встреча, которая будет иметь гораздо более значительные последствия. Да, эллины увидят Его: Он придет к Ним посредством Креста. Он придет как умершее пшеничное зерно и принесет среди них плод. Они увидят Его «славу»: в распятом Иисусе они обретут истинного Бога, Которого они искали в мифах и философии. Универсальность, о которой говорит Исайя (Ис 56, 7), озаряется светом Креста: на Кресте единый Бог будет явлен народам и узнан ими. В Сыне они познают Отца и, таким образом, – единственного Бога, Который открыл Себя в неопалимой купине13.
Вернемся, однако, к изгнанию торговцев из Храма. Универсальное обетование Исайи Иисус связал со словами Иеремии: «Вы сделали дом Мой вертепом разбойников» (ср. Иер 7, 11). Мы еще вернемся к борьбе пророка Иеремии за Храм, когда будем говорить о толковании пророческой беседы Иисуса. Здесь же отметим главное: Иеремия пламенно выступает за единство культа и праведной жизни в Боге. Он борется против политизации веры, убежденной в том, что Бог будет в любом случае защищать Свой Храм, чтобы не лишиться почитания. Но Храм, ставший «вертепом разбойников», Бог защищать не будет.
Очевидно, что Иисус проводит параллель между слиянием культа и коммерции в Его дни и ситуацией, сложившейся во времена Иеремии. В этом смысле Его слова и действия являются предупреждением, содержащим предсказание падения Храма. Но ни Иеремия, ни Иисус не станут его разрушителями: оба недвусмысленно показывают, кто и что в действительности станет причиной падения Храма.
Это толкование изгнания торговцев из Храма обретает еще большую ясность в словах Иисуса, которые передает нам только Иоанн и которые в искаженном виде повторяют лжесвидетели во время суда над Христом у Матфея и Марка. Нет сомнения, что изначально эти слова принадлежали Иисусу, как несомненно и то, что они напрямую связаны с изгнанием торговцев из Храма. У Марка лжесвидетель повторяет за Христом: «Мы слышали, как Он говорил: Я разрушу храм сей рукотворенный и через три дня воздвигну другой, нерукотворенный» (Мк 14, 58). Говоря так, «свидетель» довольно близко к тексту передает слова Иисуса, ошибаясь лишь в одном: те, кто сделал дом Божий вертепом разбойников, сами отдадут его на поругание, как это было во времена Иеремии.
У Иоанна подлинные слова Иисуса звучат так: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его» (Ин 2, 19). Этими словами Иисус ответил на требование иудейских властей показать им знамение, которым Он мог бы оправдать такой поступок, как изгнание торговцев из Храма. Его знамение – Крест и Воскресение. Крест и Воскресение дают Ему власть как Тому, Кто восстанавливает истинное богопочитание. Иисус оправдается Своими страданиями, они – знамение Ионы пророка, которое Он дает Израилю и миру14.
Но слова Иисуса имеют еще более глубокий смысл. Совершенно справедливо Иоанн отмечает, что лишь после Воскресения ученики «вспомнили» (Ин 2, 21), оживили в просвещенной Святым Духом памяти общины, то есть Церкви, слова Христа и смогли понять их во всей полноте.
Отвержение Иисуса, Его распятие одновременно означают конец Иерусалимского Храма. Время Храма прошло. Новый культ будет совершаться в нерукотворном Храме. Этот Храм – Его Тело, Сам Воскресший, Который соберет народы и объединит их в таинстве Своего Тела и Крови. Он Сам станет новым Храмом для человечества. Распятие Иисуса одновременно означает упразднение древнего Храма. С Его Воскресением возникает новое богопочитание, не на той или иной горе, а «в духе и истине» (Ин 4, 23).
Как же обстоит дело с «ревностью» Иисуса? На эту тему, как раз в связи с изгнанием торговцев из Храма, Иоанн оставил нам ценное свидетельство, дающее точный и обоснованный ответ. Он говорит, что ученики, став очевидцами этого события, вспомнили слова Писания: «Ревность по доме Твоем снедает Меня» (Ин 2, 17). Это строка из большого Псалма 69 (68) (Пс 69, 10). Жизнь по Слову Божьему приводит молящегося к изоляции, она становится источником страданий, которые причиняют ему окружающие его ненавистники. «Спаси меня, Боже, ибо воды дошли до души моей. (…) Ибо ради Тебя несу я поношение. (…) Ревность по доме Твоем снедает меня» (Пс 69, 2.8.10). Ученики узнали в страдающем праведнике Иисуса. Ревность по доме Божием приводит Его на Крест. Вот главный поворот в понимании «ревности», «zelos», который происходит в их умах благодаря Иисусу. Ревность, желавшую служить Богу посредством насилия, Он преобразил в «ревность Креста». Так Он установил меру «подлинной ревности» – «ревности любви», которая жертвует собой. Именно на нее должен ориентироваться христианин. В ней подлинный ответ на вопрос о зелотстве Иисуса.
Это толкование еще раз подтверждается двумя маленькими эпизодами, которыми Матфей завершает свой рассказ об изгнании торговцев из Храма. «И приступили к Нему в храме слепые и хромые, и Он исцелил их» (Мф 21, 14). Продаже скота и денежным операциям Иисус противопоставляет спасительную доброту. В ней подлинное очищение Храма. Иисус приходит не как разрушитель. Он не приходит с мечом мятежника. Иисус приходит с даром исцеления. Он поворачивается лицом к тем, кто, в силу своей немощи, оттеснен на обочину жизни и общества. Он являет людям любящего Бога, а Его власть – это власть Любви. Этому вполне созвучен тот факт, что дети непрерывно повторяли возглас «Осанна!», в котором Ему отказали взрослые (Мф 21, 15). Эти «малые» будут во все времена возносить Ему хвалу, те, кто видят Его чистым, не ожесточившимся сердцем и кто открыт Его благости. Так в этих двух небольших событиях предвозвещается новый Храм, который Он пришел воздвигнуть.
О проекте
О подписке