«Приступая при такового рода обстановке к производству дознания по делу кражи бриллиантов у шталмейстера Давыдова и имея в виду все изложенное, я должен был во избежание ложного шага быть крайне осторожным, но тем не менее сразу же отбросил всякое подозрение о возможности совершения этой кражи из безопасного ящика в Волжско-Камском банке кем-либо из служащих этого банка, а равно и при посредстве похищенного ключа от означенного ящика, так как контроль при допуске к означенным ящикам слишком строг; к тому же шталмейстер Давыдов лично хорошо известен администрации банка, посему доступ в банк кому-либо другому с его ключом был совершенно невозможен. Кроме того, нахождение среди похищенного драгоценного пасхального яйца, которое шталмейстер Давыдов, по его же словам, не передавал на хранение в банк, ярко подчеркивало, что кража бриллиантов совершена была дома из несгораемого шкафа…»
(Из рапорта чиновника для поручений СПб столичной сыскной полиции кол. секретаря Кунцевича.)
– Раз вы не клали яйцо в пакет и не отвозили в банк, то оно пропало не из банка, а из сейфа. Позвольте, я осмотрю ваш письменный стол?
Не дождавшись согласия, Мечислав Николаевич подошел к столу и подергал ящик. Он оказался заперт.
– Ключик, будьте любезны, – попросил сыщик, протягивая генералу руку. Тот безропотно отдал ключ.
Кунцевич отомкнул замок, вытащил ящик и водрузил его на стол. Сначала он внимательно осмотрел все стенки ящика, потом покрутил усы, достал из принесенного с собой саквояжа набор миниатюрных инструментов в кожаном чехле, вооружился отверткой и принялся колдовать над замком. Через пять минут замок покинул свое гнездо. Коллежский секретарь расстелил на столе услужливо поданную генералом газету и разобрал замок на части. Внимательно осмотрев замок, чиновник удовлетворенно хмыкнул:
– Да! А замочек-то открывали не только ключом, но и другим инструментом…
– Позвольте, это-то откуда вам известно? – удивился шталмейстер.
– Я брал уроки у сведущих людей. Вот-с, извольте взглянуть. – Мечислав Николаевич взял со стола замок и поднес его ближе к Давыдову. – Для того чтобы установить, отперт ли замок относящимся к нему ключом или же при помощи отмычки, его следует развинтить, поднять верхнюю крышку, что я уже и проделал, и внимательно осмотреть внутреннюю сторону нижней крышки. Дело в том, что в замке с течением времени накапливается грязь и пыль, которая пристает к внутренним сторонам обеих крышек, видите? – Шталмейстер кивнул. – Вследствие этого, – продолжал чиновник для поручений, – на крышке замка вполне отчетливо выделяется ход ключа, то есть та кривая линия, по которой при отмыкании и замыкании движется его бородка. Вот-с взгляните. Видно?
– Да, да, – опять закивал Давыдов.
– Таким образом, если замок был отперт не своим ключом, то кроме обычного следа на нижней крышке на слое пыли образуется еще и ряд свежих царапин и черточек, которые мы с вами сейчас и наблюдаем. Присутствие этих следов служит ясным доказательством, что замок открыт не своим ключом, а «иовой-дружбой»[1].
– Чем открывали?
– Отмычкой.
– Поразительно. Однако следователь мне про это ничего не говорил…
– А господин следователь вообще ваш стол осматривал?
– Нет, он только шкаф осмотрел и никаких следов взлома на нем не обнаружил.
– А их там и нет. Громила открыл ящик стола, достал оттуда ключ от шкафа и уже «родным» ключом открыл шкаф.
– Но как сюда мог попасть громила?
– А вот это будем выяснять. Но для начала мне надобно телефонировать в сыскную. Я, с вашего позволения, вызову сюда нашего фотографа. Он сделает снимки с замка.
– Для чего?
– Да уж «иова-дружба» больно приметная. Если мы найдем похожую, то при наличии снимков с полной достоверностью сможем определить, ею открывали ваш стол или нет.
– Да-с, целая наука! – восхитился генерал.
– На том и стоим. Сколько человек постоянно живет в доме?
– Сколько? – Шталмейстер задумался, закатил глаза и стал считать, загибая пальцы. – Я, сын, камердинер, повар, две горничные… одна, правда, с женой ушла… два лакея, дворник, кучер… Без меня и сына восемь человек получилось.
– Почему же без сына? С вашим сыном мне тоже надобно поговорить.
– К сожалению, теперь это сделать невозможно – он за границей.
– Давно уехал?
– 29 марта.
– Отдыхает?
– Нет, он там учится – в Дижоне, во Франции.
– Понятно. Тогда разрешите поговорить с прислугой.
– Конечно, конечно, я сейчас же распоряжусь.
– Но сначала мне надобно телефонировать.
– Телефон в комнате сына, идемте, я вам покажу.
Комната генеральского сына мало чем отличалась от покоев генерала и была обставлена также по-спартански – старик наследника не баловал. Телефон висел на стене, у входной двери.
– Илюша попросил аппарат у себя в комнате разместить, ему, знаете ли, барышни иногда звонят, и иногда поздно, так вот, чтобы нас с матерью не беспокоить… – улыбнулся Давыдов.
Мечислав Николаевич снял трубку, крутанул рожок и потребовал у незамедлительно откликнувшейся барышни соединить его с номером 31.
Через час Мечислав Николаевич в сопровождении городового заходил в дворницкую соседнего доходного дома. В донельзя грязном крохотном помещении, перегороженном пополам ситцевой занавеской, сидели четверо мужиков и неспешно обедали, поочередно загребая ложками из закопченного чугунка приятно пахнущее варево. На столе стоял опорожненный уже водочный полуштоф, из-за занавески раздавался плач ребенка и убаюкивающий бабий голос.
– Хлеб да соль, чай да сахар, – поздоровался коллежский секретарь, оглядев обедавшую публику строгим полицейским взглядом. – Который из вас слесарь-водопроводчик Скотников?
Белобрысый мужичонка с чухонской физиономией не донес до рта ложку.
– Мы-с, ваше высокоблагородие, – сказал он, поднимаясь.
– Сыскная полиция. А ну-ка, покажи свой инструмент.
– Какой струмент?
– Которым ты генеральский стол открывал.
– Дык они сами… – пролепетал слесарь.
– Сами с усами, все вы так говорите. Давай показывай, а расскажешь потом. Ну, живо!
Водопроводчик забрался под нары и вылез, держа в руках деревянный ящик.
Мечислав Николаевич достал оттуда набор ключей на большом металлическом кольце, пощелкал ими, перебирая, нашел нужный, весело хмыкнул и сказал Скотникову:
– Доедай давай, и на Офицерскую поедем.
Водопроводчик доедать не стал – видимо, лишился аппетита.
Кунцевич пил чай в кабинете начальника и докладывал:
– Следов взлома ни на входной двери, ни на окне я не обнаружил. Постороннему в дом попасть крайне затруднительно. Выходит, кражу совершил кто-то из домашних. За прислугу генерал ручался, все они служат у него не один десяток лет, поэтому основным подозреваемым становился отпрыск его превосходительства. Стол открыт крайне аккуратно, сразу видно, что работал человек со сноровкой, не генеральский сынок. В этом направлении я и повел беседу с челядью генерала и вскоре выяснил следующее: 27 марта генерал уехал по делам в Вильно. Через час после его отъезда к Илье пришел неизвестный прислуге мужчина, плохо говорящий по-русски, и младший Давыдов тут же послал лакея за слесарем-водопроводчиком из соседнего дома Скотниковым, наказав тому явиться с инструментами в кабинет отца. Когда Скотников пришел, то кроме Ильи Давыдова застал там и его гостя. Слесарь показал, что младший Давыдов попросил его открыть отцовский стол. Водопроводчик утверждает, что сначала испугался и стал отказываться, но Давыдов его успокоил, сказав, что сделать это нужно по приказанию самого генерала, который забыл дома важные документы, срочно понадобившиеся в присутствии, и послал за ними одного из своих подчиненных, – здесь Давыдов указал на стоявшего рядом с ним мужчину. Успокоенный слесарь открыл стол.
– Интересный водопроводчик, этот Скотников. И инструмент у него интересный… – перебил подчиненного Чулицкий.
– Скотников говорит, что ему очень часто приходится выполнять подобные просьбы – жильцы постоянно теряют ключи от дверей и различных хранилищ. Якобы для этого он и приобрел набор отмычек, – пояснил коллежский секретарь.
– Вы его хорошенько проверьте, Мечислав Николаевич, хорошенько! У нас в центральном районе как раз серия квартирных краж недавно случилась.
– Непременно проверю.
– Хорошо. Продолжайте.
– Слушаюсь. Так вот, после того как слесарь открыл стол, Давыдов-младший вынул оттуда связку ключей, одарил Скотникова рублевкой, и тот отправился восвояси. Иван Иванович уже сличил следы на замке с изъятой у слесаря отмычкой и божится, что именно ею они и были оставлены. Сейчас он пишет заключение. Разумеется, я сразу же сообщил обо всем генералу. Его превосходительство уверил меня, что документов дома не забывал и никаких подобных распоряжений сыну не давал.
Чулицкий отхлебнул чая и поставил стакан на стол.
– Ну что я могу сказать. Как всегда – браво. А когда, вы говорите, младший Давыдов убыл за границу?
– Через два дня после вскрытия стола – 29 марта. Батюшку из командировки не дождался.
– Где он сейчас?
– В Дижоне, учится.
– Дижон, Дижон… Это, кажется, к югу от Парижа?
– Не знаю, я во Франции не бывал.
– Так собирайтесь!
«Каждый намеревавшийся отбыть за границу русский подданный, кто бы и какого звания ни был, обязан подать о том прошение местному генерал-губернатору, губернатору или градоначальнику, по принадлежности (ст. 164), и представить от полиции свидетельство, удостоверяющее, что никакого законного препятствия к отъезду его нет».
(Статья 165 Устава о паспортах тома 14 Свода законов Российской империи.)
Мечислав Николаевич вышел из градоначальства в половине третьего и, еще раз полюбовавшись на новенькую книжку заграничного паспорта, отправился домой обедать. Вкусно поев и поспав пару часиков, чиновник для поручений взял извозчика и велел везти себя на Офицерскую. До начала вечерних занятий оставалось еще около часа, поэтому народу в сыскной почти не было – дремал за столом дежурный агент да из одного из надзирательских кабинетов доносились крики и глухие звуки ударов. Кунцевич решил прийти пораньше, чтобы никто не помешал поработать с бумагами – надо было подбить дела перед командировкой, срок окончания которой известен был одному только Богу.
Чулицкий за неделю, ушедшую на получение заграничного паспорта, постарался его разгрузить, и теперь в производстве коллежского секретаря находилась всего с полдюжины маловажных дознаний. Он внимательно изучал папки с делами, делал пометки, иногда писал на осьмушках листов указания для подчиненных и скрепкой прикреплял бумажки к обложкам дел. К половине восьмого все было сделано. С чувством удовлетворения Мечислав Николаевич сгреб папки под мышку и направился на вечерний развод.
– А вам, господин коллежский секретарь, вот это дельце: со склада купца Мельхиорова на Пятой линии сегодня в полдень мошенническим путем похищено пять подвод москательного товару. Ваш Левиков вроде какую-то ниточку за кончик ухватил, но вы все равно лично проконтролируйте, пожалуйста, Мельхиоров в градоначальстве влиятельных знакомцев имеет, нам лишние попреки ни к чему. Завтра же проверьте, чего там Левиков насобирал.
Кунцевич аж рот раскрыл:
– Завтра? Так я же завтра в Париж должен…
– Отменяется Париж, Мечислав Николаевич. Потерпевшая, мадам Давыдова, подала прошение о прекращении дела в связи с примирением с сыном, поэтому надобность в вашей командировке отпала. Вернется Илья Васильевич домой на вакации, следователь его формально допросит и пошлет дело на прекращение по основаниям, предусмотренным статьей 157 Уложения, так что казенные деньги на заграничные вояжи тратить незачем.
– А я уже и паспорт получил… – растерянно пробормотал Мечислав Николаевич.
– Прекрасно! Он три месяца действителен, а у вас на июль отпуск запланирован, вот куда-нибудь и прокатитесь, только за свой счет. Так, на чем я остановился? Ах да, Мельхиоров…
Воров, совершивших кражу у Мельхиорова, они отыскали за трое суток – мазурики сбыли краденое одному из многочисленных осведомителей Левикова, который не преминул сообщить об этом своему куратору. На допросах злодеи признались в совершении еще нескольких преступлений, в том числе и в хищении книг из располагавшегося на Восьмой линии Васильевского острова книжного магазина-склада «Посредник», которым владел некто Эммануил Карлович Гранде. К удивлению сыщиков, Гранде никакой жалобы по этому поводу ни в наружную, ни в сыскную полицию не подавал. Сей факт весьма заинтересовал Мечислава Николаевича, и он решил лично побеседовать с задержанными.
Воровали трое – Захар Иванов Анисимов по прозвищу Злоб, Илья Харитонов Кустов и Яков Михайлов Козляков. Первые двое судимы неоднократно, последний был первоходом. Именно с него и решил начать дознание коллежский секретарь.
– Скажи мне, Яша, это кто же вас книжки воровать надоумил?
– А че? Книжки, они же дорогие, иная рупь, а иная и два целковых стоют!
– Ну, то, что книги сейчас дороги, я и без тебя знаю, чай в книжные магазины хожу. Кому вы их продавать собирались?
Допрашиваемый почесал голову:
– А вот здесь промашка у нас вышла, барин. Хотели мы их на Александровский рынок снести к энтим, как их, букванистам?
– Букинистам.
– Во! Им хотели продать, но они не брали – боялись, понимали, откуда книжонки-то. Злоб уж и на вес их предлагал – по красной за пуд, все равно не брали. «Сегодня, – грят, – возьмем и денег вам заплатим, а завтра хозяин за ними с полицией придет и придется их бесплатно отдавать».
– Это сколько ж вы книг утащили, коли пудами их сбывать пытались?
– Ой, много, барин, – ответил Козляков не без гордости. – Пять ящиков.
– И как же это вам удалось?
Задержанный развалился на стуле и закинул ногу на ногу:
– Дык энто же я все и придумал!
– Ты? – как бы не доверяя словам Яшки, переспросил чиновник.
– Я! Я к этому Мануилу Карлычу на поденку несколько раз нанимался, когда только в Питер из деревни пришел. Кажные две недели по понедельникам он снаряжает подводу и развозит книжки по разным местам. Для того берет двоих погрузчиков – чтобы, значит, мы ему подводы нагружали, а в местах, куда книжки привозим, разгружали. Вот мне в голову и пришла мыслишка – подрядиться подводу загрузить, а выгрузить там, где нам надо. Подвода-та и возчик у Карлыча свои, а вот погрузчиков постоянных нет. Пришли мы с Илюхой в понедельник к семи утра, Карлыч меня узнал и без разговоров нанял. Загрузили мы подводу и пошли рядом с ней. Грузились с черного хода и на прошпект дворами поехали. В одной из подворотен Злоб к возчику с ножом пристал и велел не пищать, коли жить охота. Скрутили мы его быстренько, рот тряпкой заткнули, на голову рогожный мешок надели, положили в подводу, промеж ящиков, и двинулись в Галерную гавань. Там в одном анбаре ящики выгрузили, лошадь до Семнадцатой линии я довел и отпустил, она небось домой и вернулась. Ловко?
– Ловко. Эта ловкость в Уложении разбоем называется. Ты Мануилу Карлычу паспорт-то свой показывал, когда первый раз нанимался?
– Нет, он и не просил.
– А книжки где теперь?
– Дык все там же, в анбаре на Наличной, у одного обывателя.
– Покажешь?
– Покажу. Папироской угостить не изволите?
В ящиках и правда оказались книги – «Приключения Гулливера», «Робинзон Крузо», Чехов, Достоевский, Лейкин, новомодный писатель-беллетрист Сечин.
Кунцевич бросил «Смертоносный луч» Сечина в ящик и повернулся к Левикову:
– Вы что-нибудь понимаете, Алексей Степанович?
– Решительно ничего-с. У этого Гранде товару украли чуть не на пять тысяч, а он молчит, как рыба. Странно.
– Странно и непонятно. Что думаете по этому поводу?
Не имеющий чина пожал плечами.
– А вот мне кажется, что Гранде просто нас боится, – сказал коллежский секретарь.
– Нас?
– Ну да, нас – полицию.
– Вы думаете, что он причастен к каким-то преступлениям?
– Я думаю, что в этих ящиках содержится что-то противузаконное.
– Да вроде книжки там все незапрещенные, Сечина так вообще по всему городу рекламируют на афишных тумбах.
– Значит, надо копать глубже, под Сечина.
Когда сняли три верхних слоя книг, сыщики увидели то, что искали, – ровные ряды карточных колод.
Повертев одну из них в руках, Мечислав Николаевич сказал Левикову:
– А карты-то иностранной выделки, не обандероленные. Контрабанда-с[2], а вы говорите – Сечин!
– Странно, а почему же грабители их не нашли? – удивился надзиратель.
О проекте
О подписке