Она поселилась в его мыслях сразу же, как только он увидел эту девушку, а когда коснулся ее руки, где-то в глубине души вдруг возникло такое чувство, будто они знакомы давным-давно, шли рука об руку через много перерождений, снова и снова встречаясь и расставаясь, для того чтобы опять быть вместе – уже в который раз. Для него не существовало ни сомнений, ни колебаний – это его женщина и по-другому просто не может быть. Какая разница, что у кого было «до», главное – они нашлись. Остальное не имеет значения. Ни его эксперименты с алкоголем, наркотиками и сексуальными развлечениями, ни фамильные традиции, ни семейный бизнес…
Он был уверен, что теперь все сложится идеально. Мысли его были четкими. Главное, не напугать Лалу. Она уверена в том, что он всего лишь увлечен ею и желает затащить в постель. Девочка хочет поиграть. Фархад понимал, что поведение Лалы, вероятно, вызвано какими-то событиями из ее прошлой жизни, наложившими отпечаток на ее нынешнее состояние и поведение. Что ж, терпения ему не занимать. Строгий отец и нежная мать, любящая его до безумия… Он с детства был наблюдателем и психологом. И знал, как можно манипулировать людьми, чтобы добиться цели. Он сможет укротить свое нетерпение, сможет постепенно раскрыть плотно сомкнутые створки раковины, за которыми прячется нежная душа Евлалии. Он навел справки у знакомых и узнал, что Евлалия замужем, но муж уже несколько лет как живет то ли в Индии, то ли на Галапагосах и в Москве практически не появляется. О ней говорили с опаской: фурия, острая на язык, без комплексов, но ее уважали. За ее принципы, непродажность как журналиста и как женщины, за стремление бескорыстно помочь тому, кто в этом нуждается, за умение дружить и быть честной…
Фархад все больше и больше увлекался ею, каждый день открывая эту женщину для себя заново. Ее статьи, блестящие, ироничные, глубоко продуманные, восхищали его не меньше чем внешность Лалы. До этого он никогда особо не задумывался о том, что существо женского пола способно на подобное аналитическое мышление. Это его поражало. Влияние отца все же сказывалось, и женщина не то чтобы считалась ниже мужчины или человеком второго сорта, но явно была творением божьим, природой предназначенным для выполнения определенных обязанностей перед мужчиной: рожать детей, доставлять ему удовольствие, вести хозяйство в доме… Сейчас он начал прозревать иное, и это его не коробило, наоборот – он гордился тем, что Лала такая. Особенная. И еще она очень походила на голубя. Самого лучшего, предводителя всей стаи – Багдата[1].
Лала проснулась от назойливого дребезжания телефона. С трудом поняв, что происходит, она подняла трубку. Настроение тут же испортилось – звонил муж.
– Ты зовешь меня куда? Федор, что с тобой происходит? – Лала прижала трубку к уху и нервно захрустела пальцами.
– …
– Какая семья? Опомнись. Мы изменились, и уже несколько лет, как стали чужими, у каждого своя жизнь.
– …
– Нет, я не готова начинать все сначала, тем более что ты находишься на другом краю земли.
– …
– Не надо сюда прилетать.
– …
– Может, и появился. Раньше тебя это не особенно волновало.
– …
– Переосмыслил? Что ты переосмыслил, Федор? Ты всегда жил, как хотел, делал, что хотел, и тебе не было дела до того, что хочу я. Как нет и сейчас. На первый план всегда выходили твои желания. Ничего не изменилось. Ты и сейчас пытаешься мной командовать. Здесь моя работа, друзья, я тут живу. А ты хочешь засунуть меня в какую-то индийскую деревушку, где люди моются в реке между плывущих полуобгоревших разлагающихся трупов и алчных до свежего мяса крокодилов!
– …
– Я не преувеличиваю! Это не мое! Конечно, милый, мне все ясно.
– …
– Хорошо. Звони. Да.
Лала положила трубку и с силой выдохнула. Федор стал ее болезненным гордиевым узлом, который она все никак не решалась разрубить окончательно. Ей казалось, что муж постоянно устраивает ей новые ловушки, в которые она попадается с завидной регулярностью. Его безбашенная веселость и необязательность бесили Лалу до колик в животе. Абсолютно так же бесила девушку и его мать, Елена Капитоновна, крючконосая карга с высшим филологическим образованием и жиденьким пучочком седых волос, в тонких очках с обмотанной изолентой дужкой, вместе с ее грязно-желтой неопрятной старой болонкой Жужей. Несчастная собачонка страдала нервным расстройством и, когда начинала лаять, заходилась до хрипа и мучительных судорог, сотрясаясь всем жирным тельцем. Общение со свекровью Лала изначально свела к минимуму, за что ей и был вынесен однозначный приговор: «Стерва. Хабалка. Ничтожество». Впрочем, мнение Елены Капитоновны нисколько не интересовало Лалу. Она отчетливо понимала, что старуха пытается ее «вампирить», как в свое время высасывала энергию из ныне почившего мужа и сбежавшего от нее на другой конец света сына. По мнению Лалы, главной причиной смены местожительства Федора стало стремление избавиться от общества любимой мамочки. Феденька решил проблему самым элементарным образом – смылся, весьма красиво обставив свой отъезд, доказывая (прежде всего самому себе), что он практически жертвует всем ради блага семьи и зарабатывания денег. Естественно, свекровь сделала однозначный вывод: во всем виновата Лала – замучила, загнобила, загнала сынишечку в чертову даль из-за своей непомерной алчности, тогда как он, святая душа, не мог противостоять пустозвонной кукле, сведшей его с ума силиконовыми формами верхней части туловища.
Лала вздрогнула и усилием воли приказала себе не думать о прошлом, – хватит. Хватит вспоминать, как мегера Капитоновна выклянчивала у них деньги якобы на лечение печени, в то время как сама наведывалась в стрипбары для тех, кому за… Лала как-то раз встретила свекровь там, когда Милка затащила ее в это заведение на случайную вечеринку.
Сценка получилась презабавнейшая… Старушка накрутила себе букольки, разрядилась в проеденные молью кружева и, отставив мизинчик, сладострастно причмокивая, пила мартини, оглаживая взглядом крепкозадых мачо, фланирующих между столами в поисках добычи. Лала даже пожалела, что прервала начавшийся флирт между дряхлеющей дамой и красавцем-викингом Арнольдом. Увидев Лалу, Елена Капитоновна поперхнулась оливкой и чуть было не отдала богу душу, но великодушный молодой человек обхватил женщину сзади и нажал ей весьма неромантически на грудную клетку, от чего оливка выкатилась из разверстого рта старухи и резво поскакала под стол. Подобного унижения дама не снесла. Крючковатый нос ее даже слегка выправился и стал напоминать благородный орлиный клюв. Выпрямившись, она встала, похлопала Арнольда по щеке сухонькой лапкой и молча удалилась, не снизойдя до разговора или хотя бы приветствия невестки.
Федька, узнав эту историю, долго ржал, после чего удвоил матери содержание «на лекарства». Подобный метод сохранения здоровья показался ему оптимальным. Лала тогда только пожала плечами и предложила ему действовать по своему усмотрению, в связи с тем что свекровь стала избегать обязательных ранее «семейных» вечеров. Она сменила тактику и стала просить сыночка сопровождать ее на концерты, спектакли и благотворительные вечера. Через полгода самолет с находившимся на борту Федором взял курс на Дели.
Одно время Лала злилась на Федора, на то, что несмотря на возраст он так и остался дебелым маменькиным сынком. Потом пыталась его оправдывать, вспоминала его нежность, рассудительность, скрупулезность и последовательность, но в итоге все равно приходила к неутешительным выводам – не ее это человек, не ее. Пусть он и стал за несколько лет совместной жизни родным и привычным, этаким неуклюжим плюшевым медведем совпромовского пошива, но подобное существование не являлось для Евлалии эталоном счастливого брака. Ее раздражали грязные Федины носки, брошенные на полочку для ключей в коридоре, валяющиеся по углам квартиры тапки, лужицы воды на кафельном полу в ванной (будто сложно вытираться полотенцем вместо того, чтобы по-собачьи отряхиваться и оставлять везде мокрые потеки!). Она представила, что ее сын будет как две капли воды похож на отца, и поняла, что не хочет вот такого второго Феденьку или не дай бог Федорку женского пола. Тогда уж лучше без детей.
Она и замуж-то вышла, чтобы сбежать от сбрендившего отца, у которого после смерти матери Лалы стала активно проявляться истерическая психопатия. Недееспособным объявить его было нельзя, но жить с ним с каждой минутой становилось все более мучительно. Практически невозможно. Анатолий Николаевич замечал дочь тогда, когда на кухне вырастала пизанская башня из немытых тарелок, заканчивался хлеб или молоко. В остальном он упорно ее игнорировал. В случае нужды, пожевывая мясистые губы, он нехотя цедил:
– Девочка, будь любезна, принеси отцу хлеба. Тебе не кажется, что ты непростительно неаккуратна в этом вопросе? Кстати, тебе постоянно звонят какие-то мужики с неприличными голосами мартовских котов. Попроси их более не звонить на наш номер.
На все возражения Лалы он покачивал головой и, нарочито растягивая слова, говорил:
– Запомни, девочка, ты здесь никто. Квартира записана на меня, а я ее могу завещать, кому пожелаю. От твоего поведения будет зависеть твое будущее. Не шути с этим. Я мог бы выразиться более жестко, но надеюсь, ты поймешь мысль, кою я пытаюсь до тебя донести. Я еще не стар и могу составить счастье какой-нибудь милой молодой женщине, а буде она окажется достойной, то и завещание составить соответствующим образом.
Лале некуда было идти. В то время она еще не зарабатывала столько, чтобы снять квартиру. Ей приходилось терпеть. Тогда она одной из первых обзавелась мобильником, чтобы ощутить хотя бы иллюзию свободы. Ей казалось, что отец следит за каждым ее шагом, не только подслушивает ее разговоры, но и постоянно подсматривает за ней. Чудилось, что он стоит за дверью, когда она моется, чистит зубы, сидит на унитазе, переодевается на ночь… Даже шелест ночной рубашки порой звучал для нее оглушающе. Лала боялась узнать правду и, тихо подкравшись, рывком открыть дверь – вдруг это правда? Тогда что? Смотреть с отвращением в его светлые, расплывшиеся за бифокальными линзами, медузообразные глаза? Молча закрыть дверь? Но эта непонятность их акустического сосуществования стала навязчивой фобией, душащей Лалу, мешающей жить…
Бывало, она подолгу стояла в оплывающем свете тусклых фонарей и смотрела на зашторенное окно, за которым иногда мелькал силуэт отца. Она помнила его другим: веселым, добрым, качающим на коленях и подбрасывающим вверх свою Лалочку. Его крепкие руки бережно и надежно держали дочку за подмышки… То время безвозвратно ушло. Надо было думать о настоящем.
Отец все чаще промахивался мимо унитаза. Девушка подозревала, что нарочно. Она тщетно пыталась оправдать родного человека, но с каждым днем ей удавалось все хуже. Она не делилась проблемами с подружками, предпочитая держать всё в себе, а девчонки подозревали ее в непомерной гордыне и потихоньку отдалялись.
Когда мать умерла от рака желудка, Лала училась в восьмом классе. Тогда ей показалось, что мир несется с бешеной скоростью в пропасть. Одна смазанная от слез картинка сменялась другой, такой же расплывчатой и несуразной. И Лала заскользила с этим миром в такт. Сначала встречаясь с парнями на несколько лет старше, потом попробовав алкоголь и табак… Хорошо еще, что ей хватило ума отказаться от заманчиво искрящегося, как снег, белого порошка, любезно предложенного очередным кавалером на очередной тусовке. Именно тогда она взяла себя в руки и оборвала практически все свои контакты. Отец стал вести себя неадекватно, хотя и регулярно ходил на работу. Лала поняла: надо поступать в институт, делать карьеру, зарабатывать… Тогда она вырвется из клетки, и ей перестанет мерещиться всякая чушь, и она не станет законченным неврастеником. Ей необходимо научиться быть жесткой, циничной и сильной. Она должна выжить. А огребать очередные проблемы будут другие. Неудачники. Не она.
Она больше не хочет жить воспоминаниями. Да и что там было хорошего? Ничтожные крохи бедных удовольствий вроде отдыха в Крыму, когда они с мамой собирали абрикосы-падалицу прямо на деревенской улочке, ведущей к морю, а потом варили варенье, отмахиваясь от настырных ос с их агрессивно раскрашенными брюшками? Соседские бабки брезгливо пялились на эту картину, иногда покрикивая на приезжих, мол, нечего собирать, не их это добро. Лала удивлялась, потому что видела, как те же самые подгнившие, сочившиеся янтарным соком плоды лениво подбирали мягкими губами проходившие мимо овцы. Мать объясняла, что тетки таким образом самоутверждаются, чувствуя себя выше нахальных москвичек, якобы падких на чужое. Им же невдомек, что москвички наскребают последние гроши на незамысловатый отдых в сараюшке без удобств, с вонючей дырой-туалетом и жестяным умывальником, прозванным в народе «Подай, Господи»…
А их походы в «Детский мир» перед началом учебного года? Толпы людей, многочасовые очереди и всего только удовольствия – подтаявшее ванильное мороженое в вафельном рожке, начинающем почти мгновенно открывать свое днище с угрозой вывалить содержимое прямо на затертый миллионом ног и расчерченный царапинами пол.
Или долгие и нудные этюды, стучащие по черно-белым клавишам непослушные разбегающиеся пальчики, с трудом дотрагивающиеся до зубов страшного черного чудища с раскрытым зевом? Слава богу, когда Лала сломала руку, поскользнувшись на обледенелом крыльце подъезда, мучения прекратились. Потом идея музыкального образования плавно сошла на нет…
Мать с отцом героически выживали, встроясь в советскую систему незначительными шестеренками, и тупо выполняли свою работу. На незалеченный пук болезней обращать внимание было некогда. Кольнет ли сердце, потянет живот, скрутит поясницу – таблеточку анальгина, лишний часок сна – и опять по строго заведенному распорядку с утренней зарядкой, ежевечерними новостями, воскресной газетой…
Лале казалось, что отец как-то растерялся и перестал понимать, как жить, не только после смерти матери. Страшное слово «перестройка» сбило его с нужной орбиты, сместило все ориентиры, нарушило непоправимо и чудовищно привычный уклад, украло его. Изменившаяся картина мира показывала, что ему более нет места в этом новом и незнакомом пространстве. Истерическая психопатия – защита организма от ненужной и невозможной правды. Что делать живому существу, если оно лишнее? Инструкций нет, каждый изобретает их самостоятельно, а ответственность вместо привычных указаний – слишком тяжкий груз…
Конечно, отец и раньше устраивал подобные спектакли, чтобы ощущать себя в центре внимания. Присущий ему инфантилизм не позволял добиться сколь бы то ни было значимых результатов, но желание выглядеть лучше всех разъедало изнутри. Он мог распсиховаться по любому поводу: от немытой тарелки в раковине до болтающейся пуговицы на пиджаке – и не принимал никаких доводов. Мог хлопнуть дверью и уйти ночью гулять, мог неделю ни с кем не разговаривать, лишь абстрактно обращаясь с монологами к неодушевленным предметам, но при всем этом всегда контролировал свое поведение и великолепно знал, на ком можно испытывать свои эскапады, а на ком – нет. Учет ситуации и «игра на зрителя» выверялись точно. У него быстро чередовались симпатии и антипатии, что хорошо было заметно по его размышлениям о политических партиях и их руководителях, а также по друзьям семейства. Именно поэтому последние часто сменялись, а потом перестали появляться вовсе. Внешняя его доброжелательность на первых порах вводила в заблуждение новых знакомых, но постепенно внутренняя холодность и отчужденность проявились во всей красе. Волевые аномалии личности отца выявились в его повышенной внушаемости и самовнушаемости. Стоило кому-то посулить, что некий поступок (будь то покупка новой сковороды или массажного кресла) изменит всю его жизнь, превратив ее в сказку, отец тут же «ловился» на обещания и готов был приобрести данную вещь за любую цену. Конечно, потом, позже, он костерил продавца на все лады, но ничему не учился, выводов не делал, и ситуация повторялась снова и снова.
После смерти матери Лалы положение обострилось еще больше. Трезвую оценку действительности полностью вытеснили выдумки, порой по-детски беспомощные и глупые. Грань между реальностью и фантазией размывалась, поведение становилось все более агрессивным.
– Лаличка, зайка, как ты там? – внезапно прервал поток размышлений Евлалии голос на автоответчике.
– Здесь я, Марта, здесь, – Лала схватила трубку как утопающий соломинку.
– Я вот подумала, не махнуть ли нам на «день красоты» в наш любимый салон на Маросейке? Что-то я устала зверски, на работе полный нон-стоп.
– Давай. Мне тоже не помешает. Во сколько?
– Я с ними уже созвонилась на всякий случай. Нас ждут. Как насчет через два часа прямо там?
– Заметано. До встречи.
Лала положила трубку и отправилась в душ, размышляя о том, что за последнее время Марта стала ей наиболее близким человеком. Всегда веселая, озорная, способная на эксцентрические поступки, белокурая от природы красавица обладала четким аналитическим умом, что позволило ей стать арт-директором художественного салона с незамысловатым названием «Мусейон». Нуворишу Архимбашеву показалось оригинальным – назвать салон в честь афинского храма, посвященного музам. Он где-то вычитал о том, что древние греки, благословляя друзей на какое-либо дело или длительное путешествие, произносили: «Иди, и да пребудут с тобой музы!» Поэтому перед входом в воспроизведенный храм-салон висела несколько измененная надпись: «Входи, и да пребудут с тобой музы!». Музы здесь действительно бывали разные. Иногда в галерее устраивались поэтические и музыкальные вечера, научные дискуссии или банальные пьянки – по настроению владельца. Поскольку уважаемый господин Абдулло Нариманович Архимбашев зарабатывал себе на жизнь так, чтобы она совершенно удалась, торговлей овощами и фруктами, то в искусстве понимал мало. С другой стороны, понимать он хотел, именно поэтому и нанял на работу Марту, переманив ее из другой галереи тройной зарплатой. Марта соответствовала умом, работоспособностью и внешними данными, Абдулло – деньгами. Все были довольны. Марта подняла галерею до такого уровня, что туда не брезговали наведываться и западные искусствоведы. Сама же она говорила, что это ее любимое детище, выпестованное и выхоленное собственноручно. Другими детьми она пока обзавестись не удосужилась, сетуя на отсутствие подходящего кандидата. «Мне, – говорила она Лале, – нужен мужик, который бы сидел дома, смотрел за детьми, вкусно готовил. А уж зарабатывать я буду сама. Не хочу нянек, бабок, детских садов, но и сама дома не высижу». На Лалины предположения, что таких мужиков наверняка пруд пруди, Марта вздыхала: «Они ж, кобели, – ленивые, только покрикивать могут. Вообразит такой себя пупом земли – и всё. Был у меня один персонаж. Маменькин сынок. Вообрази, его мамаша мне звонила и постоянно напоминала, чтобы я Яшеньке колпачок на ночь надевала, дабы лысинку не застудил! А то, что он мимо открытой форточки в ванную шастает нагишом, своими причиндалами потрясывая, ничего. Впрочем, она об этом, наверное, и не догадывалась».
Марта всегда рассказывала свои истории так уморительно, что Лала начинала хохотать и долго не могла остановиться. Вот и сейчас, вспомнив эту историю, Лала рассмеялась и подумала, что хорошее настроение, похоже, ей обеспечено. Утренний дурман потихоньку начинал уплывать, растворяться в солнечном свете наступившего дня.
О проекте
О подписке