Читать книгу «Красная зима» онлайн полностью📖 — Галины Гончаровой — MyBook.
image

Двое еще успели дернуться к засаде… ну так что же? Только и добились, что пули их ударили в головы, не в грудь. Лесовики белку в глаз бить привыкли, а тут мишень крупнее.

Ржали кони, метались… староста ждать не стал. Выскочил из засады, ссыпался к дороге, увязая в грязи, которую лишь припорошил сверху первый пушистый снежок, помчался к дороге!

– Живо!!! Коней ловите!!!

Поймать удалось восемь из десяти. Двоих куда-то унесло, да и пес с ними. Зато трупы – все десять.

Мародерили крестьяне быстро. Или – восстанавливали справедливость?

Вояки были облуплены до полной наготы – нет, не до исподнего. Тоже полотно, авось да пригодится. Так что до наготы. И десять тел сложили вдоль дороги.

Пойманных лошадей привязали к телегам – тоже пригодятся. Барахло сложили прямо на сено.

И кое-как развернули возы.

Староста подождал какое-то время, пока все отъедут, и достал нож.

Ох, не хотелось ему этого делать! Нет, не хотелось…

А придется.

Деревню он подставить не может, значит, надо дать другого подозреваемого. Какого? А чего искать-то? Да здравствует Освобождение!

Вырезать ножом на груди одного из солдат символ Освобождения было несложно. С ним и безграмотный справится.

Символом Освобождения стала роза ветров – восьмиконечная звезда. Или восьмиконечный крест, тоже сойдет на первое время…

Староста постоял минуту над трупами, вздохнул…

Если б не нужда горькая… а все одно! Нечего тут!

Одни налетят, ограбят! Вторые налетят, ограбят… Да ему плевать, кто там в том Звенигороде кресло задом мнет! Хоть Петька, хоть Гаврюшка, староста их отродясь не видел и видеть не желал. Оно понятно! Языком махать – не камни таскать! В мягкое-то кресло каждый хочет, а ты в поле поработай! Сено!!!

А ты то сено косил?! Ты его в скирды сметывал, ты его сушил, ворошил, возил? Да тут в каждую копёшку столько труда вложено, сколько вам, скотам, за год не одолеть! И отдать!

Да за красивые слова, да еще и в морду… а вот перебьетесь! Староста собирался выступить перед крестьянами. И предложить перебраться в лес, на хутора. Такие, считай, у каждой третьей семьи были. Кто пчел водил, кто сено на лесных лугах косил, кто охотился да заимки ставил… Худо ли, бедно, а перезимовать там можно будет! Потеснятся, втрое упрутся… справятся!

Дома оставить?

Добро?

Никто добро и не бросает, и не предлагает. Но надо уходить, пока снег плотно не лег, чтобы следов не оставить. Сейчас по лесу милое дело ходить – с собаками не разыщут! Кто захочет оставаться – их воля, а только… нет! Не будет в деревне сейчас жизни!

Пока вот это все не пройдет – не будет! Тут и думать не о чем! Один налетит, второй, третий… ежели кто оставаться вздумает, только на свой страх и риск. А староста и сам не останется, и своей родне остаться не позволит.

Лес – он все скроет. Всех укроет. Прокормит… это городские неумехи в лесу с голоду подохнут! А коли у человека руки из нужного места растут… выживет! Выживут! И семьи вытянут… да, только лес.

Приняв решение, староста сплюнул на дорогу – и развернулся за возами. Через час о случившемся на дороге напоминали только десять трупов.

* * *

– …!!!

Илья ругался вдохновенно. А толку?

Это был уже третий случай за последние две недели. Народ вокруг Подольска жил крепкий, решительный…

Стреляли без предупреждения и особо не сомневались.

Уходили целыми деревнями… да и пес бы с ними, с крестьянами, но жить-то как?

В голову тора Алексеева закрадывалась мысль, что крестьяне без торов прекрасно проживут. А вот торы без них – вряд ли.

– Илюша…

Скрипнула дверь.

Маргарита…

Илья встал из-за стола, подошел к девушке.

– Да, солнышко?

– Во сколько обед подавать?

Илья бросил взгляд на большие часы.

– В два, Маргоша.

Все равно ничего он толком не решит! Ничего!

Почему медлит Валежный?!

Русина. Ферейские горы

Барза-бек поежился.

Одно дело – подначивать мужчин. Другое – самому идти в набег.

Вот подначивать – это он всегда пожалуйста! Речи произносить, обличать, осуждать…

А вот в атаку…

Там же убить могут! А свою жизнь Барза-бек весьма и весьма ценил! Не в пример фереям. Те считали, что Единый Отец все видит и знает. Легче пера будет смерть праведных и тяжелее горы жизнь отступников. А коли так…

Барза-бек добился своего.

Фереи пошли… пока – не в походы. В набеги.

Медленно, осторожно, памятуя о стоящем неподалеку Ферейском полке, они начинали прощупывать Русину. Шаг за шагом.

Сначала увести скот.

Потом совершить набег на селение.

Потом…

Третьего этапа – а именно крикнуть на все горы, что русины ослабели и можно их рвать безнаказанно, – не получилось. Что-то нехорошее произошло, недоброе…

Сначала в набег ушли пятеро юношей – не вернулись.

Потом узнать, что с ними, ушли еще десять мужчин. Покрепче, более взрослых. И тоже – как корова язычком слизала.

Старейшины заволновались. Если бы не Барза-бек, они бы вообще поступили, как приличный ежик: свернулись в шарик и сделали вид, что это такой клубок ниток у дороги валяется. Но провокатор был настойчив!

Он давил и давил, подначивал и разжигал недовольство…

Пятнадцать человек пропали!

И никого это не волнует?

Да что это за старейшины такие?!

Понятно, старейшинам такой подход не нравился. Но Барза-бек был неумолим!

– Неужели мы хуже равнинных шакалов? Неужели мы бросим своих братьев в беде?! Неужто дожил я до горького момента! Истончилась тетива наших луков, затупились острия наших копий… о горе мне! Вижу я печальный конец народа фереев! Выродимся мы и станем такими же, как жалкие равнинники…

Барза-бек талантливо причитал и вздыхал. И скромно умалчивал о том, что на равнине уже пропали без вести больше десяти горцев.

Без следа.

Или равнинники не такие уж беспомощные, или что-то непредвиденное случилось… но какая Барзе была разница? Побьют равнинники горцев? Чилиану хорошо! Побьют горцы равнинников? Чилиану еще лучше! Когда два твоих врага дерутся, чего ж мешать-то?

А если эти враги еще на одном языке говорят, так и вовсе замечательно! Брат на брата… а чилианцам добивать меньше!

Горцы зашумели, заволновались. Старейшины переглянулись, и один из них, которого Барза-бек не любил больше остальных, поднял руку.

– Мы слышали! И слышим голос нашего рода!

Сложно бы не слышать – половина гор слышала!

– Мы приняли решение! Ты поведешь воинов нашего рода в набег на равнины!

Барза-бек якнул, бякнул… и замолчал.

Тут уж не откажешься: или ведешь, или – катишься. Кувырком. С гор. Спустят и не заметят. Пришлось соглашаться. А не хотелось…

Выбора не было.

Старейшины переглянулись – и принялись отдавать приказания, лишая несчастного последней надежды на побег.

Русина, предгорья Ферейских гор

– Какой улов?

– Уже около двух сотен дурачков, – отчитался корнет.

Антон Андреевич Валежный довольно кивнул.

– Никого не упустили?

– Никак нет, ваше…

– Без чинов, голубчик.

– Никак нет!

– Отлично. Ты вот эту записочку полковнику передай, будь любезен.

С нижними чинами Валежный всегда был безукоризненно вежлив. И это давало свои плоды.

Корнет расцвел, прижал к сердцу лист бумаги с личной, Валежного, печатью и умчался. Антон Андреевич с нежной улыбкой посмотрел в сторону Ферейских гор.

Зима на пороге.

Зимой горцы не воюют, но ведь и Борхум зимой не воюет! А у него… у него нет выбора! Если здесь и сейчас не дать по жадным чилианским лапкам, которые зашевелились за горами, то весной…

Весной Русину разорвут на части.

Освобожденцы?

Знаете что, господа?!

Идите вы…

С миром, но туда, где темно и узко!

Здесь и сейчас Валежному дважды плевать было на Освобождение! Он спасает страну для таких, как Пламенный? Для Гаврюши?

Нет.

Он просто спасает страну.

Для таких, как его отец, братья и сестры, племянники и племянницы, для тех, кому некуда бежать. Для тех, кому бы просто жить…

А для этого надо спровоцировать фереев здесь и сейчас. И дать им по рукам.

Чилианцы начали подталкивать горцев. Отлично!

А теперь представьте – уходят люди и пропадают. И ни известий от них, ни звука, ни слова… нет, как не было! Горцы заволнуются! Пойдут в набег!

И тут-то Валежный сможет с полной отдачей обрушиться на них. И сделать так, чтобы им в ближайшие лет пять не до войн было.

А что Петер приказов не отдает…

Вот уж для войны это и лучше! Валежному те указания из генерального штаба давно поперек горла стояли! Он бы давно и горы перешел, и половину Чилиана откусил, и плевать, что там визжать будут! Пусть в Лионессе хоть ежа родят! Поперек шерсти!

Ан нет!

Политика!

Вечно эти дипломаты мешают честным людям воевать!

Валежный хмыкнул – и направился обратно в расположение войск. И…

Оп-па!

А это что у нас за выступление? Концерт самодеятельности?

– …такие же братья! И они так же хотят свободы! А мы их держим в плену! Мы хотим прийти на их землю! А фереи могут жить своим умом! Могут решить сами для себя! Могут…

Оратор понял, что стоящие кругом люди не столько слушают, сколько смотрят, икнул – и обернулся. И встретился взглядом с нежной улыбкой Валежного.

– Да ты продолжай, жом, – почти ласково попросил генерал. – Не стесняйся. Кто там и как жить может? А мы послушаем!

Жом дернулся, но понял, что бежать некуда. А раз так…

Бывали уже такие ситуации. Когда агитаторы начинали кричать, заводили толпу, а под шумок…

Да, вот именно, что под шумок. Можно и Валежного пристрелить. И войско отсюда увести… кому какая разница, что горцы пойдут в набег? Зато у Освобождения будет еще один полк – Ферейский!

Это важнее, чем какие-то там крестьяне, живущие в предгорьях! Понимать надо!

А Валежный тоже радовался.

Агитаторы ему и даром не нужны! От одной такой крикливой пакости проблем может быть – вагон с прицепом! Одна паршивая овца все стадо перепортит! Но в том-то и беда! Побеждать этих гадов надо на их поле! А не плодить мучеников!

Так что…

– Это не фереи пришли к нам! – вновь завелся оратор. – Они бы жили и жили, а мы! Мы присоединили их к Русине! Мы заставили их принять наш язык и веру! Мы пытаемся причесать всех под одну гребенку! Мы не даем им стать самостоятельными! И сейчас – за что будут гибнуть их люди?! За то, чтобы Петер карманы набил?! За это мы голову сложим?! Да?!

Валежный сделал шаг к нему, но…

Не успел.

Попросту не успел.

Вперед шагнул корнет. Почти мальчишка, лет семнадцать-восемнадцать. Такой же, как тот, которого он сейчас отправил с поручением. Совсем еще ребенок.

– Голову мы за родину сложим! – зазвенел полудетский голос. – Понял ты, мразь?! За то, чтобы наших людей не резали и не грабили! Ты в селе был, которое эти фереи навестили? Нет! Так сходи, скотина! Головешки там! И живых нет! Кого убили, кого с собой увели, в Чилиан продадут! Наши люди о смерти молить будут, как о милости! Знаешь, как мирные фереи развлекаются? Как уши режут, носы, руки отрубают, горло нашим людям перерезают, как баранам? Младенцев в снег выбрасывают – с них пользы никакой, а растить долго! Не знаешь?!

Оратор отступил, но куда там! Корнет надвигался на него. А потом вытащил что-то из-за пазухи.

– На! Смотри, скотина!

Перед оратором упал на землю хлеб.

Черный?

Черная земля. Белый снег. Черный хлеб.

– Изба сгорела! Хлеб остался!

И до Валежного дошло. Хлеб… он просто сгорел. Корка черная… а мальчишка…

– Дядька мой там жил! Понял?! Он меня вырастил, в отставку вышел, уехал в предгорья! Жить хотел, детей растить! За что его?! Ему те фереи и даром бы не сдались, он к ним первый не ходил! Они пришли на нашу землю – жечь и грабить! Не для выживания – для развлечения! Да будут прокляты те, кто смеется, видя чужую кровь!

Солдаты согласно загудели.

Такие истории и они могли поведать. Настроение переломилось, теперь уже на оратора смотрели с этаким плотоядным интересом.

И тот почуял!

Дернулся вправо, влево, заметался, что пойманная крыса.

– Мы родину защищаем! – решил добить Валежный. – Император придет и уйдет, Русина останется!

И его слова оказались последней каплей.

Агитатор бросил руку за пазуху.

Прогремел выстрел.

Антон Андреевич даже не сразу понял, что он – жив.

А наземь оседает, подламывается в коленях тот самый корнет. И лицо его бледнеет, выцветает… на мундире кровь – черная. На снегу – алая.

Но инстинкты взяли верх.

– Не убивать! Живьем брать! – загремел над лагерем голос генерала.

Кто-то кричал.

Кто-то бежал.

Кого-то били.

А Валежный стоял на коленях рядом с мальчишкой-корнетом и чувствовал себя…

Впервые он подумал именно так.

Будь проклята война!

Будь. Проклята. Война.

* * *

Поздно вечером он слушал доклад.

Все было просто и гадко, чего уж там! Жом Пламенный (Валежный пометил себе – не забыть, повесить на осине) решил провернуть с Ферейским полком то же, что и с другими. Берется десятка два крикунов, в нужный момент они начинают стачку.

То есть начинают-то человек десять. А остальные – ждут.

И когда начальство является унимать дерзкие речи, попросту отстреливают генералов, полковников, кого там еще… и берут власть.

Примитивно, но действенно.

Командования нет, а солдат повиноваться приучен. Налить водки, рассказать о свободах, да и приказ отдать не забыть.

И…

Валежного бы тоже убили.

Он бы начал говорить, и…

Спас его корнет.

Краснянский. Олег Борисович Краснянский.

Все верно, дядька у него жил в деревне неподалеку. Не дядя по отцу или матери, а дядька. Денщик отца, который с ним не одну войну прошел, который маленького Олежку тоже воспитывал, учил, любил, мальчишка и таскался к нему в самоволку да в отпуска.

А тут… Фереи, будь они неладны! Вот и выплеснулось!

А когда началось, стрелки… Ага, стрелки! В зад бы им ружье-то запихать…

Валежный как раз шагнул вперед, корнет – назад, вот и оказались на одной линии. Ну и…

Сейчас агитаторов выловили. Что делать-то с ними?

Валежный даже удивился странному вопросу. Что делать? Понятно же! Повесить! Быстро и высоко.

А корнет…

А корнет будет святым покровителем полка. Как отдавший жизнь за други своя. Если выживем, Творец рассудит. А пока…

Пусть заступником полка перед Его престолом будет святой Олег Краснянский.

Борхум. Неподалеку от границы с Русиной

– Раз пошли на дело…

Дмитрий насвистывал песенку вполне непринужденно.

Война – это у нас что?

Это у нас коммуникации!

В том числе и замечательный симпатичный мост! Которому уж лет двести – то есть пока починят или новый построят – это долго будет!

А река Молер – глубокая.

А река Молер – широкая…

А мост…

Понятное дело, он не единственная переправа через реку, но – для поездов и тяжелой техники. Не будет моста – придется ездить по другим дорогам, а это время, силы, логистика, наконец…

Можно навести временную переправу, саперный полк это сделает легко и весело, но если полк здесь, значит, где-то его нет? Если сюда уходят деньги, значит, куда-то они не пойдут! Надо взрывать!

В этот раз Митя тоже работал один. Одну сумку на одно плечо, вторую – на другое, ремни крест-накрест на груди. В каждой сумке совсем чуток – по шесть кило динамита. Мосту хватит с избытком!

Митя направлялся к нему небрежным шагом… Вот встают из реки громадные каменные быки, держащие на своих плечах настил. Тоже каменный.

По нему идут рельсы.

Конечно, минировать надо основание моста. Чтобы опор не осталось, в противном случае… настил восстановят быстро, а охранять мост будут куда как надежнее. А сейчас…

– Стой! Кто идет?!

Митя с невинным видом остановился.

Часовой был – зелень зеленая. Лет двадцать, много – двадцать пять. Еще усы толком не пробились! Но остановить непонятного типа солдатик спешил со всем рвением.

– Ты кто такой?

Митя пожал плечами.

Бесформенная куртка, которая прикрывала его со всех сторон и отлично скрывала сумки с динамитом, превращая мужчину в толстяка, едва слышно скрипнула.

– Я… а какое вам дело, юноша?

– Я тебя сейчас… в штаб!

– Ага, а там над тобой даже вороны смеяться будут! Что мне – нельзя посидеть, посмотреть на речку? Вина выпить? С женой я поругался… пила визжащая!

Сказано это было с таким чувством, что солдат едва не прослезился. Явно с такими сталкивался…

– И…

– И хочу посидеть, выпить… тебе скоро меняться-то?

Солдат бросил взгляд на солнце.

– Часа два.

– А зовут тебя как?

– Марк.

– А я тоже Марк, – обрадовался Дмитрий. – Выпьем за знакомство?

И достал из-за пазухи бутылку коньяка. Хорошего, русинского… еще и подмигнул:

– Может, и враги, а пойло хорошее делают! Будешь?

Солдат колебался.

Дмитрий махнул рукой.