Конец марта, Смоленск
Ночью опять подморозило. Когда она вышла на крыльцо, едва не упала – днем с козырька натекла большая лужа, которая теперь застыла наледью на ступеньках.
Девушка ахнула, схватилась за поручень, успев перехватить сумку с нехитрым скарбом – кружкой, тарелкой и ложкой, парой сменного белья и носков, это все, что ей разрешили взять с собой. Осторожно ступая по мерзлой земле и вдыхая сладковатый воздух притихшего города, направилась к автобусной остановке. Проходя мимо мусорных баков, притормозила, достала из кармана сотовый, вынула из него сим карту и батарейку. В таком, разобранном виде, бросила телефон в мусорные баки. Сим-карту положила на ладонь. Рука дрогнула над вонючим нутром контейнера, не решаясь отпустить последнюю ниточку, еще соединявшую ее с прежней жизнью.
«Отринуть все прежнее», – прозвучал в голове строгий голос.
И Карина послушно перевернула ладонь, наблюдая, как крохотная золотистая пластинка, сделав кувырок, полетела вниз и затерялась среди мусора. Вот так.
«Все, что было – мусор и тщета, избавься от него без жалости, не то балластом будет, будет тянуть назад», – снова всплыло в памяти.
Девушка вздохнула и, не оглядываясь, решительно направилась в сторону шоссе.
В четыре утра от остановки отходил первый автобус до автовокзала, опаздывать никак нельзя – идти пешком, а это почти сорок минут, не хотелось. И на рейсовый в область тогда точно не успеет. Придется ждать следующего. А там… А там, когда рассеются тени, когда прошедшая ссора перестанет казаться чем-то серьезным, Карина была не уверена, что решимость не изменит ей и не заставит вернуться, набрать с телефонного автомата номер Рафаэля. Она мысленно повторила его номер, словно проверяя крепость нити, которую разорвать невозможно, это вам не пластинка, которую можно выкинуть. Память услужливо подбрасывала ей воспоминания, в которых они с Рафом были счастливы, а в душе шевелилось сомнение, которое убеждало, что она поступает жестоко с парнем, что он того не заслуживает, и что хорошее дело не начинается с обмана. Она велела себе прекратить – ведь для его же, Рафаэля, блага все делается. Ей нужно разобраться. Понять, что происходит в душе и найти свой путь. Не его, не матери, не кого-то еще путь. Свой собственный.
«А то ты не знаешь? – ворчало внутреннее сомнение. – Ты сколько раз это с Рафаэлем обсуждала?»
«Все решено», – отрезала.
И чудовище внутри замолчало.
В самом деле, все решено, уже ничего не изменить. Она даже вернуться домой не может, не разбудив Рафа. И если разбудить, все равно придется объяснять, куда она с вещами посреди ночи отправилась.
«Нет, все правильно! Все к лучшему! Иначе нельзя».
Она забралась в нагретый салон полупустого автобуса, в котором подремывал пожилой полицейский, очевидно, ехавший домой с дежурства. Он приоткрыл глаз, окинул профессионально-беспристрастным взглядом вошедшую Карину, поглубже спрятал руки под мышки и снова закрыл глаза.
Карина устроилась у окна.
Ночной город поблескивал желтыми огнями, манил, словно пытался обнять и остановить.
Но она представляла себя рыцарем на закованном в железные латы коне, который прорезает мечом темноту и мчится к тому большому и светлому, которое поселится однажды в душе. А вот этот лениво дремлющий человек в форме будет ее оруженосцем.
«Господи, что за чушь у тебя в голове! – одернула себя Карина, прислонившись лбом к холодному стеклу. – Точно лечиться надо».
Доехав до автовокзала, купила билет в один конец и устроилась в кресле – до отправки другого автобуса оставалось меньше получаса. В груди трепетало волнение, закипая и разливаясь по венам. Адреналин стучал в висках. Она впервые ослушалась всех! Она впервые в жизни действовала сама, не спросив разрешения, не согласовав, не обсудив и взвесив с кем-то все «за» и «против». И это ощущение полной свободы и возможности управлять своей жизнью напоминало бунт!
Направляясь к рейсовому автобусу, Карина поймала свое отражение в темном стекле – взъерошенная, будто воробей, тревожная, с лихорадочно горящими глазами и растрепанным хвостом. Девушка, которая начинает новую жизнь.
Она впорхнула в салон, пробежала в самый хвост, чтобы устроиться в углу, на диванчике. В ноги дул, согревая, горячий воздух. Она ехала по городу, прощаясь с ним и обещая вернуться совсем другой – обновленной, цельной, точно знающей, чего она хочет в этой жизни. Вернется, чтобы жить по-настоящему. Не завтра, не послезавтра. Может, ей для этого потребуется месяц… или два. «Да, два месяца, это наверняка». Через два месяца будет совсем весна, она заполнит эти улочки, умоет покатые крыши и позолотит купола соборов. А над реками будут парить белокрылые чайки.
Карина подремывала, чувствуя, как бесповоротно меняется ее судьба.
Конец марта, Смоленская область
Когда Карина вышла из автобуса на старенькой, еще советских лет, остановке у заснеженного поля, над ним поднималось солнце. Тонкие, словно паутина, ванильно-розовые облака тянулись над черной кромкой леса. Карину никто не ждал. Сотового не было, перезвонить и уточнить она уже не могла, куда идти дальше – не знала. Посмотрев вслед отъезжавшему от остановки автобусу, вздохнула, плотнее закуталась в куртку.
Подстелив на скамейку рюкзак, уселась на него и приготовилась ждать. Обещали встретить.
Первое время в голове роились мысли, беспокойные, шальные. Собраться, пойти назад, в город. По крайней мере, не замерзнет. Вспоминала, когда следующий автобус, чтобы добраться до поселка. Выходило, что еще через четыре с лишним часа.
Пальцы на ногах быстро замерзли, да и колени под тонкой джинсой – тоже.
Девушка встала, принялась ходить взад-вперед. Подпрыгивая то на одной ноге, то на другой, старалась согреться. Терла колени. Дышала на заледеневшие пальцы и опасливо поглядывала по сторонам: неяркое солнце освещало пустырь за остановкой, поля и будто живой, враждебно темнеющий лес.
– Нда-а, вот тебя угораздило, – девичий голос за спиной.
Карина вздрогнула, резко обернулась: веснушчатая девчонка, на вид – подросток совсем: серая вязаная шапка из мохера, темный бесформенный пуховик ниже колен, в каком не каждая пенсионерка выйдет «в люди», валенки с галошами. Незнакомая девушка тем временем оглядела всю ее с ног до макушки, покачала головой, кивнув на демисезонные Каринины ботинки:
– Не по погодке-то обувь, или не предупредили тебя? – не дождавшись ответа, махнула рукой: – А впрочем, какая разница. Доберемся, переоденешься, красоваться тут не перед кем.
Карина нахмурилась:
– Да я и не красуюсь… Я…
Незнакомка засмеялась:
– Да брось ты, я ничего такого не имела ввиду. Я о том только, что еще ночью подмораживает, а днем слякоть, в таких ботиночках по поселку не походишь… Да и не зачем… – Стянув в руки мохнатую рукавицу, потянула руку: – Меня Младой зовут.
Карина сжала протянутые пальцы – едва-едва. Млада покачала головой:
– У-у, заледенела вся. Бери мои рукавицы!
– Нет, не надо, – Карина запротестовала, но ее новая знакомая настойчиво сунула рукавицы в руки. Карина вздохнула: – А сама как?
– А сама в карманы спрячу. Я уже привыкла…
В самом деле, Млада сунула руки в глубокие карманы невзрачного пуховика. Кивнула в сторону леса:
– Пойдем! К заутрене еще успеем, матушка Ефросинья обрадуется.
И шагнула на мерзлую землю, на едва заметную под выпавшим инеем тропу.
– Мы через поле пойдем? – Карина ужаснулась.
Млада кивнула:
– Так быстрее, напрямки, по полю, потом лесом. Через полчаса будем на месте. А если по дороге, то километра на три больше. – Она остановилась, настороженно посмотрела на гостью, ожидая, что та решит. Добавила с сомнением: – Замерзнешь совсем…
Карина вздохнула, шагнула следом:
– Пошли, раз ближе.
Она рассчитывала, что Млада ей что-нибудь расскажет о поселении, но та отвечала уклончиво. «Матушка все расскажет». «Матушка тебе лучше все покажет». Шли быстро, Карина сразу запыхалась, поэтому прекратила приставать с вопросами, пошла молча.
Прошли пролеском, миновали подзастывшую, пахнущую прошлогодней листвой и гнилью, речушку, черную сейчас, в тонкой корке льда. Перебрались через мосток. Млада немного замедлила шаг, оглянулась через плечо:
– Никак согрелась?
Карина кивнула, поправила съехавшую с плеча лямку сумки.
– Согрелась. Долго еще?
– Так пришли уже, – Млада засмеялась, да тут же осеклась, будто поперхнулась смехом – у тропы их ждала темная фигура.
Черная юбка в пол, черная куртка. На голове – темно-серый платок, из-под которого виднелась узкая полоска хлопкового платка, белого, с наивным бирюзовым узором. Карина сразу узнала женщину: по строгому, пробирающему насквозь взгляду, высоким скулам, по непримиримой осанке. Ефросинья.
Млада сразу посерьезнела, сжалась и ссутулилась. Склонив голову к груди, торопливо и будто опасливо обошла матушку, пробормотала:
– Доброго здравия, матушка, вот – исполнила твое поручение, привела новую послушницу…
Матушка Ефросинья кивнула, протянув руку, замерла – Млада ловко поднырнула под ладонь, подставив макушку для снисходительного поглаживания, бросив на Карину быстрый взгляд, и поспешила дальше, оставив девушку с наедине с Ефросиньей.
– Ну, здравствуй, Агата…
Карина опешила.
– Я Карина, я вам звонила… – девушка с ужасом поняла, что пожилая женщина ее с кем-то путает.
Но та прикрыла глаза, жестом велела замолчать:
– Все мирское оставь здесь. Мысли мирские, греховные, заботы. Отныне имя твое сестра Агата, пока не очистишься, как слеза Богоматери. Тогда верну тебе имя прежнее. Но только тогда. Поняла? – Карина послушно кивнула. – И коли спрашивать тебя кто станет, всем имя называй, данное сейчас. Поняла ли?
– Поняла. Сестра Агата.
Матушка Ефросинья удовлетворенно вздохнула – втянула колкий воздух и медленно выпустила его из груди: белая нить пара взвилась вверх, легла на ивовые ветви.
– Хорошо… – проговорила сухо. – Пойдем. Сегодня начнется твое послушание. Первое время – самое сложное. По нему пойму, можно ли спасти душу твою, очистить…
– А что, бывает, что нельзя? – Карина старалась не отставать.
Ефросинья замедлила шаг, посмотрела с издевкой:
– Неужто думала, что дьявол так просто от паствы своей откажется?
– Дьявол? – Карина нахмурилась, не понимая. В голове снова мелькнула мысль, что ее с кем-то спутали. – Я вроде ничего такого не делала…
Ефросинья усмехнулась:
– Не делала, говоришь? Отца с матерью ослушалась, в блуде живешь, лицедейством занимаешься: что ж это как не дьявольские проделки?
Девушка стыдливо промолчала. Матушка заговорила строго:
– Это оно только кажется, что живешь как все, значит, не грешишь. А только не замечаешь, что город погряз в грехе и во блуде, как Содом и Гоморра. Все, все прогнило. Даже дети, агнцы Божии, и те с мальства́ к бесовским гаджетам привыкшие… Дьявольские игрища будут править миром до тех пор, пока небеса не разверзнутся и не поглотят эту обитель греха.
О проекте
О подписке