Наступившая зима была на редкость суровой. Но не лютыми морозами, не студеными ветрами запомнилась она. В эту зиму умер Ленин… Когда об этом стало известно в Макарьеве, мы все – и преподаватели, и ученики – собрались в школе. Горе было ошеломляющим. Никто не скрывал слез. Стужей будто сковало сердца. За несколько траурных дней мы намного повзрослели…
В этот год наш комсомол стал Ленинским. Я всегда с волнением читаю слова Манифеста, с которым VI съезд РЛКСМ обратился ко всем комсомольцам, ко всей рабоче-крестьянской молодежи. «Не для красного словца, – говорится в Манифесте, – не из желания носить лучшее из всех имен, не только для того, чтобы почтить уважением память великого усопшего, приняли мы это решение. Нет, мы приняли его для того, чтобы вся трудящаяся молодежь всех народов, населяющих СССР, вместе со своим передовым отрядом – Коммунистическим Союзом Молодежи – прониклись единой волей и твердой решимостью научиться по-ленински жить, работать и бороться, осуществлять заветы, оставленные нам ЛЕНИНЫМ».
Это была клятва. Клятва каждого комсомольца. И мы стремились быть верными ей во всех своих делах и поступках.
В течение нескольких месяцев после скорбного января наша комсомольская организация пополнилась многими новыми членами. Да и вся ее работа приобрела какую-то особую боевитость, еще большую целеустремленность.
Именно в профтехшколе я по-настоящему приобщился к комсомольской работе, почувствовал к ней вкус. Поручения организации выполнял старательно. Учеба мне давалась легко, и я с увлечением выполнял обязанности старосты группы, члена учкома, очень дорожил доверием товарищей, когда они избрали меня секретарем комсомольской организации школы.
Много внимания уделяли мы политическому воспитанию учеников. Постоянную помощь в этой работе оказывали нам коммунисты школы. Особую заботу парторганизация проявляла о кружках политграмоты, занятия в которых проходили раз в неделю после работы в мастерских. Руководили занятиями комсомольцы. Один из них, Борис Тимофеев, мне особенно запомнился.
Чем привлекал к себе этот простой, веселый и очень скромный рабочий парень? Думаю, прежде всего тем, что слово у него никогда не расходилось с делом. Он был и остался патриотом нашей профтехшколы. Мне довелось познакомиться с фотокопией интересного документа – поздравления, которое подполковник Борис Павлович Тимофеев прислал в Макарьев в дни полувекового юбилея школы. Он писал о том, что профтехшкола дала стране немало подготовленных, квалифицированных специалистов, которые внесли достойный вклад в создание и развитие тяжелой промышленности, составляющей основу могущества Родины.
Мне довелось повстречаться с Борисом Павловичем уже после Великой Отечественной войны, которую он прошел от первого до последнего дня. Мы оба обрадовались встрече. Разговорились, вспомнили дом Тимофеевых, где мы нередко бывали. Отец Бориса, Павел Васильевич, учитель, был человеком высокой культуры, обладал глубокими и разносторонними знаниями. Мы любили слушать его неторопливые рассказы. Нередко он становился арбитром в наших бесконечных спорах.
Большое влияние на нас оказывал и старший брат Бориса – Николай. Один из первых макарьевских комсомольцев, он был прирожденным пропагандистом и агитатором. Как здорово владел он словом, как мастерски умел убеждать! За спиной у него было секретарство в укоме комсомола, работа заведующим агитпропом в укоме партии, учеба, пусть и не законченная по болезни, в Ленинградском политехническом институте. Аработал Николай Павлович Тимофеев редактором уездной газеты «Крестьянский край». Мы, комсомольцы, хорошо его знали и любили.
Гостеприимный дом Тимофеевых связан в моей памяти еще с необыкновенно вкусными пирогами, которые пекла мать Бориса Александра Александровна. Мне кажется, нигде и никогда больше не ел я таких душистых и вкусных пирогов, как у Тимофеевых в Макарьеве…
Дел у нас в комсомольской организации было множество. И все неотложные, все важные, все нужные. Партийная организация доверяла нам ответственные задачи, строго спрашивала за порученное. Товарищи не раз избирали меня делегатом на уездные и губернские комсомольские конференции. На одной из них я был избран членом Макарьевского укома комсомола. Уком даже ставил вопрос о моем переходе на работу в его аппарат. Но мне хотелось закончить учебу, об этом же, кстати, ходатайствовал перед укомом и педсовет школы.
В укоме работали молодые, но имеющие немалый опыт трудовой и организаторской деятельности люди. Секретарем укома был Николай Яковлев. Район он знал как свои пять пальцев. В кабинете засиживаться не любил, предпочитал потесней общаться, как он говорил, с комсомолятами.
– Бумаги, Дмитрий, конечно, нужны, – как-то сказал он мне в перерыве между заседаниями. – И порядок в них тоже нужен. Но они не должны заслонять собой жизнь. А ее стрежень – там, в организациях, на заводе, у станка, в поле. В общем, там, где люди…
Хорошо помню и другого работника укома, председателя бюро юных пионеров Михаила Дворникова. Идеи, предложения, задумки сыпались из него как из рога изобилия, он вечно куда-то мчался, куда-то опаздывал, собирался сделать тысячу дел. И очень многое, несмотря на кажущуюся несобранность, успевал. Вообще говоря, комсомольская должность, которую он занимал, очень ему подходила. Детей он любил самозабвенно. И эта любовь была взаимной.
Михаил многих из нас, комсомольцев профтехшколы, увлек своей любовью к работе с детьми, с пионерами. Мы с удовольствием возились с ними, проводили пионерские сборы, устраивали концерты, ходили в походы. Один из таких походов мне особенно запомнился.
Как-то летним днем повел я группу пионеров в усадьбу Петровское, живописное место близ старого города Унжи. Вдоволь набегались, наигрались и во второй половине дня отправились домой. Ребята пели песни, смеялись, шутили, только Верочка Кузнецова была невесела. Я пробовал развлечь ее, спрашивал, что с ней, но она только губы закусывала и ничего не говорила. Но вот ей, как видно, стало совсем плохо, и, заливаясь слезами, она еле выговорила, что не может идти. Дети испуганно примолкли. Я тоже не на шутку испугался. Взяв Верочку на руки, я почти бегом устремился к дороге. Несколько километров нес девочку на руках, пока наконец нам встретилась телега. Уложив девочку на нее, я не сразу смог разогнуть руки, их будто судорогой свело. Верочку вовремя доставили в больницу. У нее оказался острый аппендицит. Операция прошла благополучно.
Комсомольским поручением особой важности считали мы участие в работе по ликвидации неграмотности. Уком доверил мне проводить занятия с водниками. Народ это бывалый, ему палец в рот не клади. Накануне своего первого урока я изрядно поволновался. Готовился к нему так, словно предстояло сдавать трудный экзамен. Однако водники встретили меня доброжелательно. Оказалось, что никаких особых подходов к ним искать не нужно было. Главное – относиться к делу с душой и по-доброму делиться с людьми всем, что имеешь и знаешь сам, и они обязательно ответят тебе взаимностью… Мы регулярно занимались по 2 часа дважды в неделю после рабочего дня. Приходили на занятия обычно человек пятьдесят – в основном люди пожилые, но были и молодые. И все они занимались с удовольствием и интересом.
Думаю, успеху первого моего «учительского» опыта в немалой степени способствовало то, что один из мастеров производственного обучения в профтехшколе – Василий Васильевич Катанов в прошлом был водником, плавал механиком на пароходе «Севастополь». У него я многому научился, а главное, на опыте общения с ним узнал некоторые важные профессиональные черты водников, что помогло быстрому установлению контакта с ними.
Не могу передать, как я был рад встрече с моими наставниками, когда уже после войны, в дни юбилея нашей родной профтехшколы, Василий Васильевич Катанов, Макар Андреевич Кананин и Сергей Александрович Федоров побывали у меня в гостях в Москве.
Эти люди, как и все, у кого мне выпало счастье учиться, с кем приходилось бок о бок работать, просто общаться, дали мне, повторяю, очень много. И не столько в плане профессионального мастерства, хотя это и очень важно, сколько с точки зрения науки человеческих отношений, усвоения изначальных, непреходящих ценностей жизни – верности долгу, избранному делу, умению понимать людей, откликаться на их нужды и запросы, преданности товариществу и дружбе.
Эти ценности не были для меня и для моих сверстников абстрактными. Они проявлялись в повседневной деятельности конкретных людей, прежде всего коммунистов, и становились для нас ориентирами, по которым мы строили собственную жизнь.
С большой теплотой вспоминаю свои комсомольские годы. Это была прекрасная пора молодости – пора поисков и дерзаний, надежд и открытий, пора пробуждения чувств. Конечно, она есть у каждого молодого поколения. Но все-таки у нас эта пора особая, потому что мы мужали вместе с Советской страной. И голодали, и холодали. Но энтузиазма нам было не занимать. Мы стремились побыстрее построить новую жизнь. И комсомол выводил нас на ее стрежень, давал нам неукротимую энергию сплоченной коллективной воли и коллективного действия. Он был прекрасным горнилом, в котором прошло политическую и нравственную закалку поколение советских людей, уже в зрелом возрасте встретивших Великую Отечественную, вынесших на своих плечах ее тяжесть, выковавших оружие победы и разгромивших врага.
За все это я, как и миллионы моих сверстников, всем сердцем благодарен комсомолу.
Среди многих качеств, которые воспитал в нас комсомол, хочу подчеркнуть одно – высокую жизненную активность. У нас не было ни времени, ни места для скуки, уныния, ничегонеделания. Наряду с учебой, комсомольской работой мы с увлечением занимались спортом.
С большим размахом велась работа в кружках Осоавиахима. Относились мы к ней серьезно и ответственно. Кто из комсомольцев не видел себя надежным и умелым защитником Отечества? А чтобы стать им, нужно было овладевать военными знаниями и навыками, содействовать укреплению армии и флота. Осоавиахимовскими вопросами мне приходилось заниматься особенно много: товарищи избрали меня в уездный совет этого добровольного общества.
Так, заполненные учебой и общественной работой, незаметно промчались четыре года учебы. Наступила весна 1926 года. Она памятна для меня не только завершением учебы в профтехшколе. Этой весной я стал кандидатом в члены ВКП(б). Вместе со мной партийной организацией профтехшколы был принят в кандидаты Борис Никитин – мой хороший школьный товарищ, с которым мы дружили все четыре года учебы.
С трепетом ожидали мы вызова в уком ВКП(б), где должен был окончательно решаться вопрос о приеме в партию.
Думаю, читателю небезынтересно узнать, как проходил тогда прием, поэтому приведу сообщение одного из июньских номеров местной газеты за 1926 год.
«На 5-е июня 1926 года в Макарьевский уком ВКП(б) поступили заявления о приеме в партию от следующих товарищей:
1. Охлопков Иван Гаврилович – крестьянин дер. Сосновки, Макарьевской волости.
2. Погодин Сергей Алексеевич – крестьянин с. Словинки…
…9. Никитин Борис Петрович – ученик профтехшколы.
10. Устинов Дмитрий Федорович – ученик профтехшколы.
11. Старкин Алексей Яковлевич – сотрудник Макарьевской почтово-телеграфной конторы.
Просим лиц и учреждения, знающих за указанными товарищами какие-либо проступки, препятствующие вступлению в партию, в недельный срок со дня опубликования сообщить укому.
Учетный отдел укома ВКП(б)».
Перечитывал пожелтевшую от времени газету и снова, как почти шесть десятилетий назад, волновался. Это можно понять. Вступление в партию – событие в биографии человека совершенно исключительное, знаменующее его второе, духовное рождение.
Проступков, препятствующих вступлению в партию, за нами не значилось. Солнечным – именно таким он мне запомнился на всю жизнь – июньским днем я принял из рук секретаря укома ВКП(б) кандидатскую карточку. С того дня и поныне все свои дела, поступки, мысли я сверяю с главным в жизни критерием – своей принадлежностью к ленинской партии коммунистов.
Кандидатский стаж мне довелось проходить на строительстве целлюлозно-бумажной фабрики под Балахной.
В ту пору вся наша страна представляла собой грандиозную стройку. Предстояло создать заново многие отрасли: машиностроение, станкостроение, автомобильную, химическую, тракторную, оборонную промышленность, развить черную металлургию, реконструировать старые предприятия. После XIV съезда партии – съезда индустриализации – прошло немногим больше полугода, а повсюду поднимались корпуса будущих промышленных и энергетических гигантов, таких как Днепрогэс, Харьковский тракторный завод, заводы сельскохозяйственного машиностроения в Ростове-на-Дону и Запорожье, многие другие.
В числе новостроек была и крупнейшая по тому времени целлюлозно-бумажная фабрика под Балахной. Будущему предприятию по просьбе его строителей было присвоено имя Ф.Э. Дзержинского.
О стройке мы были наслышаны еще в период учебы в профтехшколе, знали, что фабрика очень нужна стране. Ведь Советский Союз вынужден был ввозить бумагу из-за рубежа, платить за нее золотом почти по 15 миллионов рублей ежегодно.
Нам, выпускникам профтехшколы, очень хотелось попасть на стройку. Едва успев сдать экзамены и получить удостоверения квалифицированных специалистов, мы отправились в Балахну.
В партийном комитете стройки, куда сразу же по приезде Борис Никитин и я пришли, чтобы встать на учет, нас встретили с удовлетворением.
– Рабочие нам нужны, тем более такие, как вы, – заявил секретарь. – Трудных участков на стройке много. Но сейчас самое горячее место механический цех. От него зависит работа других участков стройки. Так что, ребята, договоримся с кадровиками и бросим вас на прорыв. Как, не подведете?
– Не подведем! – в один голос ответили мы. Нас определили помощниками слесаря на токарно-слесарный участок механического цеха. Работы было много, работы, как правило, интересной, требовавшей не только физического напряжения, но и смекалки. Пригодились разносторонние знания и навыки, приобретенные в профтехшколе. С первых же дней мы стали не только выполнять, но и перевыполнять нормы, внесли ряд рационализаторских предложений. В числе других передовых рабочих нам доверили монтаж первой бумагоделательной машины.
В первое время мы жили в Балахне, в доме по улице Карла Либкнехта, на квартире у Нагорова, нашего макарьевского товарища. Но добираться отсюда на работу было далековато – почти шесть километров. С трудом удалось найти жилье поближе, в Кубанцеве, которое находилось посредине между Балахной и деревней Курза – нынешним Правдинском, поселком целлюлозно-бумажного гиганта.
Изба, в которой мы вместе с несколькими товарищами квартировали, стояла на берегу Волги. В ней было тесно, поэтому летом и осенью я обитал на сеновале. Так приятно было после трудового дня вдохнуть полной грудью сладкий запах душистого разнотравья, ощутить его упругую, пружинящую постель. Утром рано-рано в маленькое слуховое окошечко заглядывали первые лучи солнца, тишину заполнял многоголосый птичий гомон. Спрыгнешь с сеновала, растолкаешь ребят и на Волгу. Пока добежишь до нее – росой ноги выстудит, вымоет. На бегу разденешься – и в воду. Дух переведешь – и пошел мерять реку саженками. Выходишь из воды и чувствуешь, будто Волга влила в тебя такую силу и бодрость, что можно горы свернуть…
Как молодые коммунисты, Борис и я активно участвовали в жизни партийной организации. Коммунистов на стройке, где работало почти четыре с половиной тысячи человек, было не так уж много – чуть больше ста. Состав строителей был довольно разношерстный, на две трети – сезонные рабочие. И настроения среди них были разные, тем более что трудностей с жильем, питанием, да и производственных неурядиц хватало. На этих трудностях старались сыграть враги.
Поэтому отстаивать линию партии, разъяснять ее людям, пресекать попытки исказить, опорочить партийные решения, разобщить рабочих, подорвать дисциплину – все это приходилось делать каждодневно. Сама обстановка требовала предельной собранности, бдительности, ясной определенности позиции в различных производственных и даже житейских ситуациях, не позволяла ни на секунду забывать о том, что ты коммунист. Шла классовая борьба, и партия рассчитывала в ней на нас, как на своих бойцов.
Молодому читателю о том, что такое классовая борьба, известно в основном из учебников и художественной литературы. В нашем обществе этот термин уже длительное время относится исключительно к внешнеполитической области. Но мой и моих сверстников выход в самостоятельную жизнь совпал с обострением классовой борьбы как на международной арене, так и внутри страны.
В 1927 году, когда я начал работать на стройке, международное положение СССР осложнилось в связи с разрывом английским правительством дипломатических и торговых отношений с СССР. Газеты каждый день приносили сообщения о попытках империалистов сорвать или затормозить экономическое развитие Советского Союза. Отказы в кредитах, линия на экономическую изоляцию, угрозы новой вооруженной интервенции сочетались с антисоветскими провокациями. Помню, какое негодование у нас вызвали налеты на советские представительства и учреждения в Пекине, Лондоне, убийство в Варшаве полпреда нашей страны Войкова.
Империалисты всячески поддерживали и инспирировали подрывную деятельность остатков белогвардейцев и других контрреволюционных элементов внутри Советской страны. Гнев и возмущение вызвало преступление английских диверсантов, которые в 1927 году бросили бомбы в партийный клуб в Ленинграде, ранив около 30 человек. Острие всех вражеских провокаций направлялось на то, чтобы любой ценой помешать индустриализации СССР. Наши классовые враги понимали, что именно индустриализация ускорит построение социализма, укрепит независимость СССР и усилит его обороноспособность.
Обострение классовой борьбы на международной арене и внутри страны отразилось и внутри партии. В первые годы индустриализации главной опасностью в партии стали троцкисты и зиновьевцы, объединившиеся на антиленинской платформе. По призыву Центрального комитета все партийные организации, все сознательные рабочие включились в активную борьбу против «новой оппозиции». К тому времени, когда мы с Борисом Никитиным влились в парторганизацию строительства целлюлозно-бумажной фабрики, эта борьба уже подходила к завершению. Однако и нам пришлось участвовать в ней.
Хорошо помню дискуссионные собрания в нашей партийной организации. Они проходили горячо, страстно. Товарищи из партийного архива Горьковского обкома КПСС переслали мне в числе других документов того периода копию протокола одного из таких собраний, состоявшегося в октябре 1927 года. С волнением прочитал этот документ – свидетельство политической зрелости коммунистов стройки. Приведу лишь небольшую выдержку из постановления нашего собрания: «Коллектив ВКП(б) строительства ЦБФ, резко осуждая непрекращающуюся раскольническую линию изолгавшихся и разложившихся лидеров оппозиции, настаивает на решительных мероприятиях по отношению к оппозиции со стороны ЦК и предстоящего XV съезда партии вплоть до исключения из рядов партии, если будет продолжаться дальнейшая деятельность, ведущая к расколу единства ВКП(б)»[2].
Такими же по духу и содержанию были резолюции дискуссионных собраний подавляющего большинства партийных организаций ВКП(б). За политику ЦК голосовали 724 тысячи членов партии, а за блок троцкистов и зиновьевцев только 4 тысячи, что составляло меньше одного процента.
Банкротство троцкистско-зиновьевской оппозиции было полным. Ленинская политика партии победила.
Непосредственное участие в борьбе за эту победу стало для меня школой принципиальности, твердости в проведении линии партии, бескомпромиссности в отношении ее врагов. К ноябрю 1927 года, когда кандидатский стаж закончился и меня приняли в члены ВКП(б), я уже всецело ощутил свою причастность к великому делу партии – делу строительства нового общества, свою личную ответственность за чистоту ее рядов, за честь высокого звания коммуниста.
О проекте
О подписке