Мы приближаемся к моменту, когда великий народ, с которым мы ведем войну, будет нам предписывать законы и заставит заключить мир; нельзя не восторгаться этим народом, вчера я взял в плен гусарского офицера, поведение которого было так благородно, что можно прийти в отчаяние, не встречая таковых у нас.
Из письма саксонского офицера Тильмана, 1796 г.
Начнем с того, с чего обычно не начинают, о чем часто просто не пишут или упоминают лишь вскользь, – с численных величин.
Выдающийся немецкий историк Ганс Дельбрюк справедливо отметил: «Военно-исторические исследования… лучше всего начать с подсчета численности войск. Числа играют решающую роль, не только для вычисления соотношения сил… но и безотносительно сами по себе. Передвижения, легко совершаемые отрядом в 1000 человек, являются уже весьма затруднительными для 10 000 человек, чудом искусства для 50 000 и невозможным для 100 000»[10]. То же самое можно сказать и о политических вопросах. Без знания того, каким удельным весом обладало на международной арене то или иное государство, просто немыслимо исследовать его политику… а это, увы, сплошь и рядом встречается.
Итак, поговорим о числах… На рубеже XVIII–XIX вв. Европа выглядела совсем иначе, чем теперь… Эта фраза кажется банальностью, но она не столь наивна, как может показаться. Речь идет не об отсутствии автомобилей, самолетов, современных средств связи и т. п. в то время. Это вполне очевидно. Речь идет об ином соотношении сил европейских государств, об ином весе самой Европы во всем мире. Нелишне заметить, что и менталитет людей, их понятия о добре и зле, войне и мире, свободе и справедливости также были иными.
Но оставим моральные величины на потом и обратимся к сухим цифрам. Тогда Европа для европейцев означала мир, можно сказать, весь мир. Происходившее на других континентах имело лишь малое значение для судеб этой самой главной части планеты. «Неважно, что Европа – это самая маленькая из четырех частей света[11]по своей протяженности, – можно прочитать в знаменитой Энциклопедии Дидро, – ибо она самая главная по плодам своей торговли, по своему развитому мореплаванию. Она самая плодородная, самая просвещенная, наиболее богатая знаниями искусств, наук и ремесел»[12].
Действительно, хотя по численности населения Европа уступала Азии, она была значительно более плотно населена, чем остальные части света, что же касается энергии, которой располагали люди для своей деятельности, то здесь превосходство Европы было абсолютным. На одного европейца приходилось в пять раз больше энергетических возможностей (лошадиных сил, сил парусов, ветряных мельниц и т. п.), чем на одного китайца, и в 10–15 раз больше, чем человека любой другой цивилизации.
В этой самой важной и густонаселенной части планеты выделялись государства, которые можно отнести к сверхдержавам того времени. Этими государствами были прежде всего Франция и Россия.
Действительно, население Франции достигло к концу XVIII в. 27 млн человек, а в эпоху консульства Наполеона Бонапарта – 30 млн, если считать только французов, и 40 млн с учетом населения присоединенных в ходе революционных войн территорий (Бельгия, левый берег Рейна, Пьемонт). Россия насчитывала в 1801 г. 36 млн жителей. Ни одно другое государство не могло равняться по силе с этими гигантами. Правда, Англия компенсировала свою слабость в количественном отношении (около 10 млн человек в первые годы XIX в.) экономическим развитием и мощью своего военного и торгового флота. Наконец, Габсбургская монархия могла еще играть заметную роль. На территории Австрии, Венгрии, Богемии, Моравии и других владений этой короны проживало около 24 млн человек.
Пруссию с ее десятимиллионным населением уважали, пожалуй, прежде всего, памятуя о славе Фридриха II, но крупной самостоятельной роли эта держава играть не могла. Что касается остальных государств, они были скорее объектами, чем субъектами для европейской политики. Так, 20 млн немцев жили на территории более 300 государств, вечно споривших между собой. 18 млн итальянцев были также разделены многочисленными границами.
Все это необходимо учитывать, чтобы понять, как и почему складывались линии напряжения на европейском континенте. Без этих цифр, которые ясно говорят о значимости Франции и России, их весе в мировой политике, просто невозможно понять, о чем будет идти речь.
Европа накануне Великой французской революции
Для начала сделаем первый вывод: Россия и Франция были «сверхдержавами» того времени.
Отношение между этими странами складывались в течение XVIII в., мягко говоря, непросто. Ведь главным содержанием французской внешней политики со времен Ришелье и даже со времен Франциска I была борьба с габсбургской опасностью. Действительно, соотношение сил в XVI–XVII вв. в Европе было иным, чем то, которое сложится к концу XVIII в. Габсбурги, правившие в Австрии и Испании, словно сжимали Францию в стальных тисках. В постоянных войнах с многонациональной монархией сложилась определенная система союзов, с помощью которых французское королевство защищалось от этой опасности. Было хорошо все, что плохо для австрийцев. Так, в XVI в. впервые появился шокировавший современников союз Франции с Турцией, угрожавший Священной Римской империи германской нации с тыла. Так, в XVII в. Ришелье связал свое королевство узами шведского союза, несмотря на то что эта страна была протестантской, а великий кардинал боролся с протестантизмом у себя на родине. Все объясняется тем, что знаменитый шведский король Густав Адольф, ведя войну за господство в Северной Германии, угрожал австрийцам с севера. Наконец, Франция традиционно поддерживала дружественные отношения с Польшей. Хотя в XVII в. поляков и считали в Париже дикарями, но дикарями весьма полезными, ибо границы Речи Посполитой широким фронтом охватывали габсбургские владения и противоречий с австрийцами у поляков было предостаточно.
Так сложилась знаменитая концепция Восточного барьера против Габсбургов – союза со Швецией, Польшей и Турцией, призванного защищать Францию от опасности со стороны Священной Римской империи германской нации.
«Дремучая» Московия в расчет не принималась. В 1648 г. во время заключения Вестфальского мира, положившего конец Тридцатилетней войне в Европе, подпись представителя русского царя стояла в договоре чуть ли не на последнем месте среди автографов представителей мелких германских княжеств.
Как известно, в начале XVIII в. ситуация на международной арене резко изменилась. Вместо безалаберной, слабой Московии в грохоте пушек и шуме раздутых ветром парусов линейных кораблей на востоке Европы встала по воле Петра могучая империя. Французский посол Кампредон докладывал своему правительству о силе этой обновленной монархии и о самом Петре: «При малейшей демонстрации его флота, при первом движении его войск ни шведская, ни датская, ни прусская, ни польская корона не осмелятся ни сделать враждебного ему движения, ни шевельнуть с места свои войска… Он один из всех северных государей в состоянии заставить уважать свой флаг»[13].
Даже смерть великого реформатора и правление его жалких, бесцветных наследников не изменили этот фактор: «Оставил нас, но не нищих и убогих, – провозгласил архиепископ Феофан Прокопович на церемонии погребения императора, – Россию… сделал добрым любимою, любима и будет, сделал врагам страшною, страшная и будет, сделал на весь мир славною, славная и быти не перестанет»[14].
Мощь новой державы совершенно не вписывалась в интересы Версальского двора. Ведь Россия по определению находилась во вражде как раз со всеми державами Восточного барьера. Она воевала и до Петра, и при Петре, и после него со шведами и турками, ну а военные конфликты с Польшей, как известно, в XVII в. вообще поставили Московию на грань катастрофы. Теперь Россия брала реванш в русско-польских отношениях и начала сама оказывать жесткое давление на своего западного соседа. Наконец, 6 августа 1726 г. Россия подписала союзный договор с Австрийской монархией, руководствуясь все теми же интересами борьбы со Швецией, Польшей и Турцией.
Само собой, что подобная ситуация предопределила и выбор Версаля, где вражда к Габсбургам буквально вошла в подкорку государственных мужей. На Россию смотрели с нескрываемым беспокойством и неприязнью. Даже активная поддержка французским послом трагикомичного переворота, который привел к власти в ноябрьскую ночь 1741 г. великую княжну Елизавету, объяснялась все теми же мотивами – неприязнью к силе новой Российской империи. А также надеждами на то, что «приверженица старины» (по мысли французов), новая императрица вернет свою страну в прошлое, к временам безобидной, получающей от всех оплеухи Московии. Однако этим упованиям не суждено было сбыться.
По меткому замечанию П. Черкасова, «Елизавета олицетворяла собой не старый, “московский”, а новый, “петербургский”, можно сказать, европеизированный национализм, у истоков которого стоял ее отец»[15].
Однако с середины XVIII в. отношения между Россией и Францией постепенно начинают меняться. Первой причиной этого был тот факт, что габсбургская угроза, о которой так беспокоились французские политики, постепенно уходила в прошлое. Более того, в 1756 г. в Европе произошла поистине революция в дипломатических отношениях, известная под названием «переворот союзов» (le renversement des alliances). Усиление Пруссии и ее сближение с Англией, ослабление Австрийской державы и умелые маневры ее дипломатов привели к тому, что создается франко-австро-русский союз, направленный против чрезмерных аппетитов прусского короля Фридриха II.
Несмотря на совместные действия против общего врага в ходе Семилетней войны, это потепление русско-французских отношений было лишь весьма относительным вплоть до смерти короля Людовика XV в 1774 г.
Смена главных фигур у власти во Франции сопровождалась и дальнейшими значительными сдвигами в расстановке сил в Европе. Австрийская опасность все более сходила на нет, с другой стороны, Швеция, когда-то верная союзница Французского королевства, все более попадала под английское влияние. Польша окончательно превращалась во второстепенное государство. В 1772 г. три державы, Россия, Австрия и Пруссия, оторвали от Речи Посполитой по жирному куску территории, совершив так называемый Первый раздел Польши, превратив это государство в пешку в их политической игре. Османская империя все больше погружалась во внутренний кризис. Впервые раздались голоса о том, что Турция – это «больной человек», который рано или поздно умрет, так что надо думать о разделе его наследства. Наконец, франко-английские противоречия становились все более очевидными.
Какими бы сиюминутными интересами ни руководствовались дипломаты, какие бы причудливые пируэты ни выписывали они в политической игре – объективно обстановка отныне благоприятствовала для сближения двух великих держав.
Не следует также забывать, что вся Европа жила под сильнейшим культурным влиянием Франции. Сама императрица Екатерина II читала, писала и, можно сказать, думала по-французски. Она активно поддерживала переписку со знаменитыми просветителями Дидро, Вольтером, Гриммом. Российская императрица одна из первых поняла растущую роль общественного мнения и умело выявила и заставила работать на себя тех, кто это мнение во Франции создавал. Изысканной лестью и щедрыми подарками она заставила тех, кто поносил свое правительство, стать пропагандистами достоинств, действительных или мнимых, Российской империи и, конечно же, ее правительницы.
Уже во время Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Вольтер полностью встал на сторону России, рассматривая войну с турками как борьбу с опасными варварами: «Мадам, Ваше Императорское Величество, Вы поистине возвращаете мне жизнь, убивая турок (!), – говорил он в своем послании Екатерине при известии о победах русских войск. – Письмо, которое Вы мне написали 22 сентября, заставило меня соскочить с моей постели, восклицая: Алла! Катарина!.. Я действительно, Мадам, на вершине счастья, я восхищен, я благодарю Вас»[16].
Вслед за Вольтером и изменением общей политической конъюнктуры изменилось и отношение французов к России: «Общественное мнение во Франции, которое было враждебно по отношению к России, внезапно стало крайне благоприятным. Ко всему русскому стали относиться с каким-то наивным восторгом. В театре ставились пьесы, сюжет которых был взят из русской истории: “Скифы” Вольтера, “Петр Великий” Дора, “Меншиков” Лагарпа… Повсюду в Париже возникали “Русские” гостиницы, “Северные кафе”. Торговец модными товарами открыл лавку под вывеской “У русского модника”».
Обоюдное сближение особенно стало заметно во время войны за независимость американских колоний, когда французы вступили в открытую войну с Англией. Отныне давние связи Версальского двора со Стамбулом явно отошли на второй, если не на третий, план. На повестке дня была морская война. Напрасно англичане старались склонить на свою сторону российскую императрицу. Она не только не приняла их предложение, но и, возмущенная наглыми действиями британцев, задерживавших под предлогом войны корабли под русским флагом, подписала 9 июля 1780 г. договор с Данией о вооруженном нейтралитете. К этой декларации присоединились позднее Швеция, Голландия, Австрия, Пруссия, Португалия и Неаполитанское королевство. Это был мощнейший удар по попытке бесконтрольного хозяйничанья на морях британского флота. От результатов договора выиграли русские купцы, отныне перевозившие грузы на нейтральных кораблях (часто голландских под флагом Пруссии или Австрийских Нидерландов), и, разумеется, русско-французские отношения, становившиеся все более тесными и дружественными.
Конечно, было бы наивно рисовать русско-французское сближение этих лет в исключительно розовых тонах, но очевидно, что именно изменение французской позиции в отношении Турции позволило Екатерине аннексировать Крым в 1783 г. и, наконец, еще ранее в 1779 г. совместные действия России и Франции позволили урегулировать на конгрессе в Тешене прусско-австрийский конфликт. Сближение двух великих держав континента дало возможность России не только значительно усилить свои позиции на юге, но и мирным путем добиться главенства в решении политических вопросов в самом сердце Европы. Франция же, благодаря благожелательной позиции России и ее вооруженному нейтралитету, получила впервые за долгие годы возможность взять реванш в борьбе с британским владычеством на морях.
В целом, несмотря на существование отдельных противоречий, сближение Франции и России оказалось выгодным для обоих государств. Более того, в конце 80-х гг. XVIII в. французская дипломатия поставила перед собой задачу добиться еще большего сближения с Россией и заключить русско-французский союз. Министр иностранных дел Монморен в своем мемуаре, направленном королю в самом начале 1789 г., писал: «Швеция не заслуживает более нашего доверия, впрочем, она может играть на континенте лишь второстепенную роль. Пруссия связала себя с Англией и стала нашим врагом. Германская империя – лишь разрозненные земли без всякой связи, к тому же многие из них находятся под влиянием Пруссии. Остается только Российская империя, и это тот союз, которого нам хотелось бы добиться»[17].
О проекте
О подписке