Ступени казались бесконечными, а подъем – все круче. Поначалу я будто бы шла в большой кирпичной трубе с одним небольшим окошком в середине пути, затем ступеньки стали немного сужаться, а на стенах появляться все больше арочных оконцев с причудливыми металлическими решетками. К моему удивлению, воздух не был спертым и влажным; дышалось легко, а с каждым последующим шагом – к еще большему изумлению, – только свободнее.
Когда же многочисленные ступени остались позади, и я пересекла высокие дубовые двери – моим глазам предстал невиданной красоты зал. Книжные полки во все стены, ровные стеллажи – корешок к корешку, цвет обложки к цвету, – запрятанные в укромных местах рабочие столы с мягкими стульями – все для того, что работать и читать в полном уединении. Тишина трепетная, проникающие сквозь плоть к самой душе. Лишь неспешный шелест страниц, воркотание мягкого карандаша о бумагу… Впервые за долгое время я прочувствовала такую тишину, такое умиротворение. Мир в последние годы был оглушительно шумным – рокотание войн, стоны революций, а затем безудержная какофония звуков возрождающегося из пекла мира. И от этого яркого звучания стало практически невозможно укрыться: ни дома, ни в уютных забегаловках, ни в закутках города; звучание мира все равно проникало и затягивало тебя в свой сумасшедший круговорот событий и эмоций, заставляло торопиться: торопиться жить, любить, чувствовать, совершать безумства и играть в красочном спектакле. А здесь… В этом месте время замерло. Не нужно спешить. Можно выдохнуть, собраться с мыслями.
Я и сама не заметила, как замерла в дверях, практически с придыханием смотря по сторонам. Книги, зеленые листья живых папоротников и монстер, окна-виражи, наполненные причудливыми существами и бесстрашными героями, льющийся через цветные стеклышки обволакивающий свет…
Деревянный пол словно поглощал звук моих шагов – я прошла дальше, не в силах сдержать себя от бесстыдного разглядывания интерьера; почему же никогда Дебуа не приглашал своих посетителей наверх? Внизу – серое затхлое помещение, где воздух полон книжной пыли, а вечерами возникало чувство, будто из углов за тобой без устали наблюдали.
Но в следующую секунду я и вовсе потеряла дар речи: за раздаточным столом, за которым виднелся вход в фондовое или архивное хранилище, сидел Исраэль.
Не постарел ни на миг. Не изменился ни на морщинку. Одетый в костюм начала века, он меланхолично листал книгу в тысячу страниц, рассматривая небольшие картинки-иллюстрации в углах.
Я заморгала глазами, ощущая тяжелый ком чуть ниже ребер – от волнения даже похолодели кончики пальцев. А Исраэль, видимо ощутив мой взгляд, поднял голову от книги. Улыбнулся широкой улыбкой, тряхнул головой, отчего рыжие его кучеряшки забавно отпружинили. Невысокий, все в той же приятной полноте; и, кажется, даже с теми же изумрудными подтяжками.
– Анна, дорогая! Сколько лет! Как выросла, похорошела… – он нерасторопно поднялся, задевая подставку для книги; поворчал, пытаясь вернуть ей прежний вид, но быстро отвлекся на мою персону. – Ну что же ты стоишь? Что с глазами? А, понимаю, понимаю; наверное, еще не можешь до конца все припомнить. Или переживаешь о путешествии? Не беспокойся, оно пролетит как миг! – Исраэль искренне рассмеялся, беря мои руки в свои.
– Я… Признать честно, Исраэль, я не совсем понимаю, о чем Вы говорите, – голос мой предательски сорвался, а веселость мужчина сменилась легким недоверием и переживанием. – А когда Вы переехали? Еще до революции? А… Книги вокруг, это Ваша прежняя коллекция?
Мне не хватало сил задать главные вопросы. Припомнить? Переживаю о путешествии? Что я должна знать?.. Но, похоже, это не было нужно. Исраэль, не выпуская моих рук, сделал полушаг. Сощурился и проговорил медленно и тихо:
– Григорий Павлович разве не говорил с тобой?..
В эту секунду сердце сделало кульбит и полетело вниз, в бесконечную пропасть. Я даже ощутила, как по ребрам заскользил холодок. Глаза Исраэля округлились.
– Как?.. Он ведь должен был… Вчера все сообщить, когда… – мужчина замолчал. – Либо раньше; он ведь говорил с тобой раньше, – мужчина опасливо оглянулся и, понизив голос, приблизился ко мне, – о Вакууме?
– О Вам откуда известно о его теории?
– Ох, Анна, я ведь… – Исраэль вновь оборвался на полуслове, но многозначительно развел руками, стараясь объять всю библиотеку.
– Что мне должен был сообщить отец? Это как-то связано с его отъездом? О чем я должна знать?
– Прошу, дорогая, успокойся; я бесконечно хотел бы тебе помочь, однако не могу отвечать на вопросы. Есть негласные правила, Анна, и я не могу говорить, пока ты сами не вспомнишь, не узнаеешь, не откроешь… – он виновато покачал головой. – Я был убежден, что ты пришла сюда, потому что он успел все…
– Успел? – почти болезненный вскрик.
– О, нет-нет-нет! Это… Это тяжело. Я не могу объяснить, мой дорогой ребенок, не могу! Почему ты здесь? Как ты пришла? Как нашла?
– Так найти не сложно, – я окончательно запуталась, а от волнения начинала кружиться голова. – Прямо… Налево… Мне девушка подсказала внизу…
– Какая девушка?
– Она… – я постаралась описать ее, и с ужасом обнаружила очередное смутное пятно в памяти. – Я ведь только видела ее; она… Она… У нее было украшение на шее. Змеи. И… Глаза девушки – как будто золотились, – Исраэль, нахмурившись, слушал. – С ней был мужчина… И… Ах, да, конечно! Я не брежу; она передала мне письмо от отца, – спохватившись, я протянула конверт Исраэлю. – Возможно, это сможет что-то объяснить Вам, а Вы – мне.
Мужчина спешно распаковал конверт, извлек письмо. Отвернулся, чтобы я не различила слов в нем; а я даже не старалась подсмотреть – прежнее волнение вернулось клубящимся комком слез в горле. Возникало чувство, что все вокруг были осведомлены во всей происходящей неразберихе, и только я тонула в этом болоте из непонимания. Казалось, что все вокруг – спокойны и сосредоточены, и лишь я разрываюсь в неясности.
– Гм… Хм… – Исраэль перечитал письмо еще раз, прежде чем обернуться ко мне. – Ну, что ж, для меня все стало понятно.
А для меня нет! Я все еще ничего не понимаю! Только начинаю распутывать этот хаотичный клубок, как тут же оказываюсь засыпана нитями без конца и начала!
– Твой отец, – меж тем продолжал мужчина, подкручивая в задумчивости усы и не сводя взгляда от письма, – просит выдать тебе определенные экземпляры… Давай я назову это книгами и альбомами. Гм… Ну, да, вероятно, это сможет помочь…
Еще немного и я бы закричала в мольбах прекратить этот бессвязный словесный поток.
– Думаю, оно и лучше, чтобы ты самостоятельно во всем разобралась. Либо вспомнила, – Исраэль сосредоточенно покачал головой, складывая письмо во внутренний карман своего жилета. – Приходи завтра, часам к девяти утра. Я все подготовлю. И, Анна, – он помедлил, – если еще раз встретишь ту девушку; не подходи и не завязывай с ней разговоров.
В "Глитце" немноголюдно. Девушка с кроваво-красными губами и гладкими локонами расположилась у окна, театрально куря сигарету и не притрагиваясь к уже остывшему чаю; несколько мужчин тихо переговаривались за дальним столиком в глубине заведения. В такие часы здесь редко собиралась публика. Время, когда "Глитц" начинал сверкать, приходило с минутами заката.
Я сидела за барной стойкой, поворачивая запотевший стакан. Стив, отвлекшийся за украшением, цокнул, закатывая глаза.
– Что на тебя нашло? – спросил он беззлобно; забрал стакан из моих рук, водрузил на стекло три пронзенные вишни, вновь пододвинул напиток мне. – Ржаной виски, сок цитрусовых и гренадин. Теперь можешь восхититься этой красотой и пробовать. По мне так идеальный напиток для дурного понедельника.
Стив отсалютировал вошедшему к "Глитц"; я продолжала смотреть на свой стакан, не переводя взгляда.
– Да, пожалуй, ты прав… Дурной понедельник, – согласилась точно нехотя. – Дурной и бесконечно долгий.
– Неужто ты не знаешь, чем себя занять?
– Знаю. Просто не могу сосредоточиться. Мысли прыгают, и все валится из рук. Заезжала к Люсиль, думала с ней покататься, но она уже где-то прохлаждается… – оборвалась на полуслове. – Вероятно, отправилась к двоюродной сестре в западную часть города.
Конечно же Люсиль не была в западной части города; более чем уверена, она гуляла с тем парнем, с которым ушла сегодняшним утром после танцев. Впрочем, мне и не нежно было это озвучивать – Стив и без того прекрасно понимал, догадывался или попросту знал.
Сегодняшним утром. Еще ночью были танцы, легкость, а сейчас, спустя каких-то двенадцать часов, полное опустошение и растерянность. Запуталась в нитях, что старалась распутать.
– Коктейль прекрасен, – честно восхитилась, пробуя работу Стива. Держа стакан поднятым, перевела взгляд на Беннета. – Сейчас будет странный вопрос, но… Что тебе снится, Стив?
– Итальянский фронт, – ответил он сразу, не поразмыслив и секунды. Опустил глаза, принимаясь натирать уже наполированный стол.
Ну, конечно, как можно быть такой глупой; очевидно ведь, что Стив раз за разом возвращается воспоминаниями к тем неделям, что провел на фронте. Он не рассказывал никогда об этом. Говорили, что даже в стенах собственного дома родные Беннета никогда не поднимали этой темы.
– Извини… – неловко проговорила. Он лишь добродушно махнул рукой, мол, дело прошедшее; но в глазах все равно была глубокая тоска, отчего я поёжилась. – Я не хотела… Тревожить…
– Все в порядке, Анна, успокойся. Почему тебя вообще интересует чужие сны? – Стив улыбнулся почти искренне, переводя разговор немного в другое русло.
– Пытаюсь понять, что является отправной точкой моих собственных.
– И что же снится тебе?
Я пожала плечами, рассматривая, как на хрустальных гранях стакана играет свет.
– Полет.
– И на чем же летаешь?
– Меня подхватывает ветер и уносит все выше, и выше, и выше; а вокруг листва и звезды. Я прямо ощущаю бесконечность под собой, а в бесконечности сотни глаз, которые наблюдают; руки, которые стараются схватить и потянуть вниз… А потом меня что-то выкидывает из сна. Прямо выталкивает, понимаешь? Я физически чувствую, как меня выдергивают. И такие сны становятся все чаще… И мне становится все страшнее: а вдруг сон меня затягивает? Вдруг я однажды не проснусь?.. – оборвалась на полуслове, постыдно отмахиваясь. – Не слушай меня. Я устала и говорю глупости.
– По мне так, ты не сказала ничего глупого, Анна. Это нормально чего-то бояться. И иногда сны действительно пугают.
Не все так считают; когда я делилась переживаниями о ночных видениях с Люсиль, она лишь смеялась. Для нее разыгравшееся воображение – причина с большим рвением удариться в круговорот праздной жизни.
Время на часах почти не двигалось. Диалог со Стивом был неспешен и монотонен; может оттого, может из-за алкоголя, может из-за бессонной ночи, но меня вскоре начало клонить в сон. К тому же, в "Глитц" заявился Тристан, и уж с ним мне точно не хотелось беседовать даже из вежливости. Я спешно начала собираться.
– Спасибо за коктейль, Стив. Я пойду; может, чем раньше усну, тем скорее наступит завтра.
– Если хочешь, я могу отпроситься у миссис Мэй и проводить тебя домой.
– Нет, не нужно, я в полном порядке.
Я падала. Падала в бесконечную бездну. Но к удивлению, тянуло меня не вниз, нет: я падала камнем верх, медленно и неотвратимо опускаясь в бескрайний омут. Ныряла в темноту и слышала шелест переговаривающихся между собой листьев. Глубже, глубже – падала выше, и внутри меня все переворачивалось в безумном диссонансе
Тьма была такой огромной и всеобъемлющей, что, казалось, поглотила меня целиком. Она существовала повсюду: внизу, вверху и особенно внутри; словно мне раскрыли ребра, сняли спину, и ничего не осталось, кроме мрака и одиночества. Я чувствовала, как меня затягивает в эту бездонную пропасть, но отчаянное сопротивление было бесполезно. Тянуло вниз, в самое сердце этой бездны, и понимала, что не смогу спастись – падала все выше, и листва раскидистого дерева щекотала мою кожу.
Не могла дышать. Не могла двигаться. Ощущала себя абсолютно беспомощной перед лицом этой бездны, которая поглощала, устремляя в сердцевину. Но вдруг, что-то случилось. Моё тело начало наполняться теплом, и на грани сознания я услышала голос; он звучал где-то внутри, и я не сразу поняла, что он принадлежит мне. "Не бойся. Падай в самый верх, чтобы небо осталось внизу. Всё закончится здесь".
Мир переворачивался, и я парила среди ветвей и сверкающих цветов, подхваченная настойчиво подталкивающим вверх ветром. В этой тьме вокруг плясали золотые искры. Эти всполохи сверкающей пыли и кроваво-алые потеки наполнили небо и пространство; они манили меня, звали, и вот я уже с головой погрузилась в их сияние, которое мягко принимало, как на бархатные подушки.
Поднималась все выше и выше, пока наконец вихрь прохладного воздуха не подхватил за собой. И когда вокруг в беспорядочном движение закрутился мир, в центре этого безумия возникло несколько ярких точек – они ширились, становились больше, горячее, и в следующую секунду взорвались всепоглощающей чернотой. А в ней, как в зеркале, отразился лик смерти. Прекрасный и ужасающе кошмарный. Искаженный страданиями и избавлением, с кровавыми пятнами на щеках и губах. И за смертью несся лязг мечей, взрывы и запах напалма.
"Просыпайся, принцесса, они идут не за тобой".
О проекте
О подписке