«Эмпатия» расщедрилась на корпоративный аэрокар. Автопилот, разумеется, был четырёхместный, отделка сидений из настоящей кожи, разрешение на полёты на самой высокой магистрали – пятьсот метров от земли. Алекс им пользовался в первый и последний раз. Не хватало ещё корпорации отслеживать его передвижения.
Свой личный транспорт с антирадаром и блокированием слежки он уже послал в точку прибытия. Успел, пока Ольга и Марк расшаркивались с Лесным на прощание. Совместное расследование, и «хвост» из этой жизнерадостной идиотки был совсем не к месту. Но внутри было комфортно, не поспоришь. Внешний вид аэрокара стилизовали под такси прошлого века. Или начала нынешнего.
В двадцать первом веке время разогналось, мир менялся необратимо каждые десять лет, с витком развития технологий. Особенно когда искусственный интеллект и дроиды стали привычней кофеварок. Лет на десять, до Голодного бунта в России. Потом на эти технологии наложили предсказуемый мораторий. Третьей мировой официально не было – не называть же таковой африканский конфликт, – и на том спасибо.
Алекс сидел напротив Ольги, но смотрел в окно вниз. Небоскрёбы и смог. Серая серость на сером фоне. А неоновые огни рекламы и яркие экраны инфосети только подчёркивали однотипность пространства.
Москва насчитывала уже сорок миллионов человек, а границы остались такими же, как и полвека назад. О проблеме перенаселения задумались, когда девяносто семь процентов жителей страны стали ютиться в городах. Государство кардинально решило квартирный вопрос, и что такое ипотека, все забыли в одночасье. Рынок частной недвижимости рухнул.
Снесли старые дома, возвели безликие высотки. Одинокие получили восьмиметровые комнатушки со всеми удобствами в коридоре, семейные – отдельные двадцатиметровые квартиры. Клетушки, зато кухня своя и душ. Холодов и сам так жил когда-то давно. Воспоминания замерцали искрами. Сороковой этаж, окна от пола до потолка, которые не открывались. Одинаковое всё, от ручек дверей до ковриков возле них.
Он однажды вернулся со смены в полиции воздушных путей и ошибся этажом. Заснул у соседа, тот был медбратом, работал в «ночную». Он и разбудил Алекса утром после дежурства. Обошлось без выяснения отношений. Потревоженный владелец как-то умудрился вломиться в такую же квартиру в другом районе мегаполиса, перепутал адрес, когда называл его аэрокару. Личных вещей ни у кого всё равно почти не было. Хватало того набора, который выдавало государство вместе с пайком и талонами на вещи и услуги первой необходимости. Когда это было? Лет двадцать назад?
Голова заболела. Алекс откинулся назад и начал считать до ста. Доставать таблетки при Счастливой не стал.
– Кстати, корпорация ещё раз приглашает вас вернуться в проект «Терапия». – Ольга улыбалась. – Моё руководство просило передать, что глубоко сожалеет о случившемся и намерено возместить нанесённый вам ущерб. Совместные исследования с вами могли бы…
– Нет. – Алекс даже не стал открывать глаза.
– Ладненько. Чудесный денёк, не правда ли?
– Вы помните, по какому поводу мы в принципе встретились?
– Разумеется. Я уверена, что всё скоро выяснится. Будут приняты меры. И всё опять будет…
– Чудесно. – Алекс всё-таки посмотрел на Ольгу.
– Вот видите. Хорошие эмоции заразны. – Счастливая сияла.
– Ваша компания приносит больше вреда, чем пользы. Просто за эти три года люди ещё толком не разобрались.
– Да вы ретроград. Это же новая ступень развития человечества. Социальная сеть, в которой можно делиться не просто изображениями и записями, но и эмоциями, настроением, своей личной историей. Высшая степень доверия друг к другу. Искренность, которая становится трендом, модой, законом. Через полгода открытия сети рынок порнографии исчез почти во всём мире. – Ольга развела руками как бы в восхищении.
– Я читал аналитику. Актёры больше не могли симулировать удовольствие. Датчики фиксировали боль и отвращение даже на уровне «наблюдения». А при глубокой съёмке мозга даже во время постановочного полового акта – воспоминания о насилии, ненависть к себе. Память об инцесте, нищем детстве или рожа пьяного отчима, который среди ночи внезапно зажимает тебе рот и рвёт трусы, эрекции не способствует. – Алекс произнёс это максимально спокойно и любезно, как будто они обсуждали погоду.
– Вы не правы, Алекс. Проблема сексуальной эксплуатации женщин, мужчин и детей, наглядной объективизации испарилась сама по себе. В сети «Эмпатия» есть контент человеческих удовольствий. Но он записан совершеннолетними людьми добровольно. Это здоровые эмоции. – Ольгу было невозможно смутить.
– А в странах «мусорки», или третьего мира, как его называли раньше, нездорово вырос уровень реального сексуального насилия по отношению ко всем вышеперечисленным. Порно в свободном доступе держало потенциальных маньяков в узде. Не всех. Но значительную их часть. – Алекс знал, о чём говорил.
– В странах третьего мира? Никогда такого не слышала.
– А в странах «золотого миллиарда» появились новые ролики-эмоции. В которых мужчин, женщин и детей из стран третьего мира накачивают обезболивающими и наркотиками. Их насилуют, режут, колют, калечат. – Алекс всего лишь описывал то, что видел каждый день.
– Это чёрный рынок, – не сдавалась Ольга. – В «Эмпатии» в открытом доступе этого нет.
– Это ещё и лайт-версии. В хардкорных вариантах нет спасения. И ваши технологии позволяют это создавать. Записывать на физические носители. И воспроизводить на оборудовании для подключения к «Эмпатии», только без связи с вашими серверами, лишь бы был обруч для «глубокого» погружения, да хватит даже набора для «продвинутого» уровня. Я только позавчера нырял в последние воспоминания девочки-шлюхи двенадцати лет. Ей в конце отрубали руки, а она говорила спасибо. Чем вы занимались в двенадцать лет? – Он внезапно наклонился к Ольге. Просто чтобы проверить реакцию.
– Играла Джульетту в школьном театре. – Счастливая не сдвинулась ни на миллиметр. – Я понимаю вашу профессиональную деформацию. Но вы и раньше, до «Эмпатии», сталкивались только с чёрной стороной жизни. Знаете, с таких позиций всё вокруг кажется таким…
– Чудесным? – Алекс уже откровенно над ней издевался.
– Сколько раз вы ныряли в воспоминания этой девочки? – осторожно спросила Ольга.
– Тридцать-сорок раз. Пока не разглядел обшивку контейнера, в котором её мучали. Увидел её глазами первые цифры блока, разобрал запах гнилых мандаринов. Коллегам из международного бюро расследований этого хватило для поиска по международным портам.
– Вам определённо нужно вернуться в проект «Терапия», как эксперт я настаиваю на этом для вашей же безопасности. – Ольга отсела от него максимально далеко, насколько позволяла кабина аэрокара.
Она держалась от него подальше и после высадки в закрытом посёлке. Въезд сюда был по пропускам, заселение – через разрешение от государства. Члены пасторального сообщества, обитающего в нескольких десятках двухэтажных таунхаусов, явно работали в каком-то особом министерстве. Здесь даже был газон. Настоящий, зелёный.
– Какая прелесть. Воздух такой свежий. – Ольга улыбалась.
– Пахнет чем-то чудесным. – Алекс поднялся по крыльцу нужного ему дома и постучал в дверь. – Горем, что ли.
– Мы же летели в школу Дмитрия Никифорова. – Ольга неуверенно присоединилась к Холодову.
– Я изменил маршрут.
Дверь распахнулась. На пороге стояла бледная Людмила Николаевна. Заплаканная, растрёпанная, в том же платье, в каком нашла мёртвого сына. Потёки крови высохли и стали коричневыми. Ольга уже было развернулась, но Алекс схватил её за руку и почти зашвырнул в холл.
– Людмила Николаевна, правительственная комиссия, МИТ. А это, – он кивнул на Счастливую, – представитель социальной сети «Эмпатия». Она хочет задать вам несколько вопросов о бреши в защите доступа. И контенте, который потреблял ваш сын под вашей личиной.
Никифорова повернулась к Ольге. Наконец убитая горем женщина увидела ту, на ком можно выместить всю злость и обиду за трагедию.
– Ты? Да как у тебя совести хватило заявиться, отродье дроидское? – Людмила Николаевна двигалась к ней медленно, как будто собиралась атаковать.
– Расскажи ей про счастье и радость. Предварительный допрос уже был, но вдруг ты выяснишь что-то новое. – Холодов закрыл входную дверь и крикнул: – Отчёт к вечеру!
Холодов сидел в своём аэрокаре на заднем дворе собственного дома. Сначала включил «глушилку» и только потом набрал на передней панели код вызова Синего. Лицо Кристиана замерцало на переднем стекле.
– На тебя поступила жалоба от Счастливой, – вместо приветствия сказал парень.
– Это серьёзно?
– Шеф даже распечатал документ, на настоящей бумаге. А потом скомкал и кинул в ведро. Этим своим жестом, типа он звезда баскетбола. – Кристиан явно был под впечатлением от расточительности начальства.
– Алгоритм подбора роликов по жертвам готов?
– Будет через пару часов. «Эмпатия» со скрипом поделилась данными. Всё как всегда. Выбор был случайным, исходя из предпочтений пользователей.
– Всё равно надо проверить, что-то общее у жертв должно быть.
– Нам. Им. Всем, короче, повезло, что автора зарезали на первой песне. Обычно музыканты начинают концерты с опозданием, традиция такая. Максимальное количество подключений зарегистрировано минут через пятнадцать. И через пять после смерти девушки.
– Трансляция продолжалась?
– Да. Ужас, любопытство, истерика свидетелей, паника тех, кто пытался покинуть зал, страх тех, кого обыскивали. Ролик час был в топе «Эмпатии», пока его не удалили.
– Слушай, надо сравнить данные трансляций концерта с предыдущим выступлением группы.
– Сейчас отправлю запрос в «Эшку».
– Это открытые данные, не привлекай пока их внимания. Это рабочая версия.
– Насколько важная? – Кристиан слишком хорошо его знал.
– Пока главная. Но в отчёт не включай. Проверим. Если цель не убийство, а дискредитация сети… – Алекс запнулся.
– То МИТ расформируют, а мозги сотрудников вычерпают чайной ложкой?
– Не понял.
– Не обращай внимания. Я тут увлёкся старыми фильмами. Вот там насилия и «чернухи» насмотрелся, не ожидал даже. Неужели полвека назад в каждом доме жил маньяк, а прогулка вечером по улице была тем ещё смертельным аттракционом? Как они так жили, а?
Россия пару десятилетий назад стала одной из самых безопасных стран в мире. Тотальный контроль за гражданами ввели ради всеобщего блага. Никто не возражал. Сканеры на каждом шагу и личные идентификационные датчики, вшитые в тело, не давали ни единого шанса замести следы. Кражи, разбои, хищения канули в Лету.
Потенциальных маньяков и убийц вычисляли ещё в детстве на ежеквартальных школьных осмотрах. Если медикаментозное лечение не глушило агрессивные наклонности, то ребятишки с жаждой крови переезжали в специальные учреждения, «санатории», пожизненно.
Зачем рисковать свободой и грабить кого-то, если правительство обеспечивает тебя базовым набором всего необходимого и даже жильём?
Изнасилования стали городской легендой после открытия центров релаксации, или «дроидоборделей». Не складывается с сексуальным партнёром? Делай что хочешь с человекоподобным роботом два раза в неделю. Анонимно и легально.
Преступность не искоренилась полностью, но ушла в кибернетическое пространство и инфосеть. Никто не приставлял никому нож в тёмном переулке. Зачем, если можно взломать банковский счёт? Месть ограничивалась размещением компромата на форумах и подделкой фото- и видеоматериалов. Но и это сошло на нет после бума на «личины». Изображения и запись даже перестали считаться доказательством в суде, эту роль сохранили только факты на основании записей в государственных системах наблюдения. Жизнь была беззубой, сытой и почти всех устраивала. До недавнего времени.
– Мы типа беседуем. – Синий вздохнул. – Цветы?
Алекс посмотрел на соседнее сиденье. Букет из двадцати пяти красных голландских роз стоил ему месячной зарплаты.
– Синий. Я хочу развестись. – Холодов озвучил то, над чем думал уже не первую неделю.
– Нет. Мы же договорились. Её нельзя упускать из виду. – Кристиан готовился к этому разговору.
– По идее, после работы я должен отдыхать. – Алекс замолчал, увидев, как ассистент грозит в камеру кулаком.
– Не по интеркому. Это раз. Во-вторых, нет, нет и ещё раз нет. Вспомни, когда они с сыном пять лет назад лежали в больнице. – Аргумент был весомым.
– Увлёкся на допросе, бывает, – отмахнулся Холодов.
– Разбил голову свидетелю, – уточнил его собеседник.
– Потому что он наблюдал, а не помогал жертве. Он так мерзко хихикал от удовольствия и в допросной тоже хрюкнул. – Алексу самому было интересно, чего он тогда так разгневался.
– Скажи спасибо, Лесной уверен, что ты давно с катушек слетел, замял происшествие. Но ты же за неделю умудрился со ста баллов по шкале пофигизма переместиться на миллион по оси раздражения. По поводу и без. Марина тебя успокаивает. И не спорь. – Синий явно хотел закончить этот разговор.
– Я сплю в одном доме с психованной алкоголичкой, которая держит ножи под подушкой, – признался наконец-то Алекс.
– Спальни у вас разные. Подопри вечером дверь креслом. В целом я её понимаю и не осуждаю. – Сочувствия Кристиан не проявил. – Её зовут Марина. А сына – Николай. Твоего сына.
– Да. – Алекс знал, что будет бубнить эти два имени несколько минут, пока не зайдёт в дом. Потом забудет. Но один раз всё же успеет произнести.
– Хорошо. На связи. Спасибо.
– Не за что, – автоматически ответил Алекс.
– Нет, мне спасибо. Это нормально – благодарить людей за то, что они занимаются чужими личными делами в ущерб своим.
– Да, спасибо. На связи.
Алекс выключил интерком. Потом – «глушилку». Вышел из аэрокара, вспомнил про цветы, вернулся за ними. До крыльца было несколько минут ходу, но он зачем-то остановился и осмотрелся.
Тратить столько времени на дорогу до работы и обратно ему казалось бессмысленным. Но Синий настоял, что минимум два раза в неделю Холодов обязан видеться с семьёй. Ночевать с ними под одной крышей, завтракать, гулять с сыном, хвалить грядки и огороды соседей.
Негласное соревнование заставляло владельцев домов сажать картошку, огурцы, перцы. Кто-то ставил теплицы и трясся над рассадой экзотических фруктов. И одна стена парника обязательно была прозрачной, чтобы окружающие оценили заросли винограда или саженец манго.
Жители дома справа разводили лимоны, слева – томаты. Что касается жены Холодова, первые несколько лет она даже не подстригала газон. Тот разросся, превратился в крапиву, сорняки, бурьян. Марина предпочитала садоводству вино – слишком много вина – и свою затхлую мастерскую под чердаком. Но после того неприятного, хм, происшествия она как с цепи сорвалась – начала обустройство дома и двора. Пока все остальные хвастались урожаем, она разбила цветник.
Красиво, дорого и бессмысленно. Экстравагантно, да. Вот как это назвал Кристиан. Ещё он подсчитал, за сколько можно продать букеты, и присвистнул.
– По крайней мере, своё земляничное вино она оплачивает сама. Не спрашивай, как она это делает. Не нуди, что супругам государственных служащих запрещено заниматься коммерцией. Пусть её сестра раз в неделю увозит лилии и хризантемы охапками в мегаполис. Я проверил, лишних движений по банковским счетам у обоих нет. За это не сажают и не лишают льгот. Пусть развлекаются. Не лезь к ней. Марине нужна отдушина. Меньше свободного времени – меньше расспросов. Оставь её в покое, ей и так несладко! – Синий тогда в первый и последний раз повысил на него голос.
О проекте
О подписке