Скалы. – Альянико греко. – Оршич. – Тиритомба и Гамбаротта. – В «Подкове». – Склоны и вершина
В книжках про благородного разбойника Лейхтвейса все было просто и понятно: герой и его друзья сражались против шайки гнусных негодяев, которые обижали девушек и заставляли крестьян отдавать последние медяки. Перелистывая страницы, Коля Таубе за героя переживал, негодяев же искренне ненавидел. Но однажды он попытался представить, что все происходит не в далекой Германии, а здесь, в СССР. Мысленно переодел негодяев в милицейскую форму, героя, вручив обрез, посадил на тачанку с пулеметом, абстрактные же медяки обернулись несданной продразверсткой… Вышло плохо, хуже не бывает. Отец полгода воевал на Тамбовщине, дядю, тоже бывшего офицера, убили махновцы. В Лейхтвейсе Коля не разочаровался, но книжки больше не перечитывал.
В жизни все оказалось еще сложнее. Вождь Красной армии товарищ Троцкий внезапно стал каким-то «уклонистом», а потом и вовсе врагом, журнал «Дружные ребята» переименовали, потому как дружить с кем попало уже нельзя, из Германии, где жили папины родственники, перестали поступать письма. А потом застрелился Владимир Маяковский – тот самый, под чью песню они маршировали в школе. «Возьмем винтовки новые, на штык флажки! И с песнею в стрелковые пойдем кружки. Раз, два!..»
«Термидор», – говорил отец. Слово было незнакомым, рычащим и очень неприятным. В книжках говорилось, что это летний месяц по французскому календарю, но слово все равно пугало. Во Франции Термидор убил Робеспьера и Сен-Жюста. Дома же все чаще говорили об арестах, отец сжигал бумаги и старые письма, а потом перестал ходить на службу – красного командира уволили без объяснения причин. Термидор уже стоял за дверью.
После ареста отца мать прожила недолго, не выдержало сердце. Уже в интернате сын врага трудового народа Таубе задумался о том, что Лейхтвейс, даже с обрезом и на тачанке, может быть и прав. Родина и народ – это одно, Сталин и Термидор – совсем иное.
То, что школа в Тильзите непростая, Лейхтвейс понял быстро. Кроме обычных предметов – спортивные секции, а для него и еще одного мальчика-эмигранта – индивидуальные занятия по русскому языку. Германия бурлила, рушились правительства, на улицах коммунисты-тельмановцы насмерть дрались с штурмовиками, но в школе было тихо. Даже с приходом Гитлера к власти мало что изменилось. Никто не заставлял вступать в Гитлерюгенд, книги Аркадия Гайдара, официально изъятые из библиотеки, по-прежнему выдавали, если попросить. Про СССР на уроках рассказывали много, причем не только плохое.
– А разве я смогу быть разведчиком? – удивился Лейхтвейс на собеседовании. А потом и сам удивил будущего куратора. Когда тот намекнул, что работать придется против России и Сталина, Николай Таубе даже не дослушал до конца.
– Против Сталина – значит за Россию!
Благородный разбойник бросил вызов Термидору.
* * *
Скала вызывала уважение – отвесная, ровная, она вздымалась вверх неприступной монолитной стеной. Гребень, острый, словно копейный наконечник, можно было разглядеть, лишь задрав голову. Лейхтвейс даже не представлял, что такое есть всего в трех километрах от ворот части. Сначала по шоссе, затем налево по грунтовке – и вверх, по узкой горной тропе.
Обошлись без машины. Кружка воды каждому – и марш-бросок. Лейхтвейсу, как новенькому, выдали рюкзак, пообещав забрать, как только тот устанет. Фридрих держался рядом, поглядывая время от времени, но «марсианин» делал вид, что не замечает.
Дотащил! И даже на землю не бросил – снял и отдал командиру. Тот кивнул, словно и не ожидая ничего иного.
И снова – кружка воды. Пять минут на земле, лицом в горячее небо. Травинка в зубах, горное кепи греет затылок…
– Стр-р-ройся!
Двенадцать человек, командир – тринадцатый, дюжина, но чертова. Лейхтвейс, не низок, не высок, точно посередине. Дальше ожидаемо – представление новичка, без всяких комментариев, только имя и фамилия. На этом устав и кончился, даже команды «Разойдись!» не было. Фридрих махнул рукой:
– Работаем!
И шагнул к одному из рюкзаков, откуда появился на свет моток прочного шнура. Другие, тоже зная, что делать, разобрались по парам, взялись за рюкзаки, кто-то уже успел снять с плеч мундир. Лейхтвейс, решив не мешать, отошел в сторону. Там и нашел его гефрайтер Вилли Банкенхоль. Поглядел на скалу, улыбнулся белозубо.
– Осилишь?
«Марсианин» представил, как он взлетает вверх, к каменному гребню. Правая рука – вверх, левая – раскрытой ладонью вперед, ноги сжаты. На самом верху – на всякий случай расстегнуть кобуру…
И что ответить?
– Когда-нибудь – наверняка.
Банкенхоль кивнул:
– Верно рассуждаешь. Пока все это – не для тебя. Начнешь с учебной стенки, она у нас на полигоне. А сегодня просто смотри и слушай. А потом я на вопросы отвечу. Считай, мы с тобой в паре.
Лейтхвейс рассудил, что охотно обменял бы Цаплю на нового напарника. Летать бы научил за месяц. И все равно, в происходящем имелось нечто странное, понятное не до конца…
Двое парней между тем уже на скале – раскатанные по серому камню лягушки, однако живые и очень резвые. Выше, выше, еще выше…
Полк был непростым не только по названию. Лейхтвейс знал, что берут в него только уроженцев немецкого юга – из Баварии и Вюртемберга. Не всех подряд, только спортсменов и жителей горных деревень. В последнее время появились и австрийцы, парни крепкие, знающие скалы с детства. Потому и гоняли народ по плацу (раз-два! раз-два!). Простую «стенку» одолеть мог практически каждый, а вот с дисциплиной горцы не дружили. Это в Пруссии «орднунг» превыше всего.
В Команде «А» собраны стрелки из разных подразделений. Лучшие из лучших? Но Фридрих Рогге не зря намекал насчет «профессионалов». Команде нужны не просто спортсмены.
…Одна лягушка уже на маленьком каменном уступе, вторая ползет выше, ее почти не видать. Те, что на земле, вверх не смотрят, своими делами заняты. «Снаряга» уже выгружена, народ разбился по парам, старшой Фридрих что-то чертит в маленьком, с пол-ладони блокноте.
Скалолазом Лейхтвейсу не стать, времени не хватит. Но его все-таки взяли.
– Что-то неясно? – негромко поинтересовался Банкенхоль. «Марсианин» пожал плечами.
– Может, я ошибаюсь, так ты поправь. Вам нужны не только скалолазы. Кому-то лезть наверх, кому-то на земле оставаться. Скажем, с пулеметом. Надежному, чтобы сомнений не было.
Гефрайтер взглянул с интересом.
– Разбираешься. Но пулемет почти каждый освоит. А вот русский знают не все – в России не каждый бывал. А еще очень важно, чтобы этот «кто-то» умел язык за зубами держать. Полковнику за тебя поручились.
Теперь все стало действительно ясно. В Рейхе пулеметчику работы пока нет. Но мир велик. «Спортивная делегация. Мир, дружба, сотрудничество!»
– А испанцы в команде есть?
Вилли усмехнулся.
– Пока, к сожалению, нет, но скоро двух парней в полк направят. Не испанцы, однако язык знают.
Поглядел наверх, прищурился – и шепотом:
– А ты, Таубе, в Испании уже работал?
Лейхтвейс тоже поглядел на юрких скальных лягушек.
– Догадайся!
* * *
– Разведка мирный договор не подписывает, – заметил как-то Карл Иванович. – Большевики рассылают по всему миру не только шпионов, но и диверсантов. В Польше их отряды воевали до середины 20-х, естественно под видом местных партизан. Мы тоже не забывали чешские Судеты и польскую Силезию. Точно по Гоббсу – война всех против всех.
Говорили, как и обычно, по-русски. Немецкий – он больше для докладов.
– В 1934-м были убиты австрийский канцлер Энгельберт Дольфус и министр внутренних дел Польши Бронислав Перацкий.
– Не только, – вспомнил Лейхтвейс. – Еще Киров, Луи Барту и король Александр.
Карл Иванович бледно улыбнулся.
– Урожайный был год. Работали без выходных. Так вот, Николай, даже в нашем аду есть строгие правила. Главное из них – адекватный ответ. Первыми начинать не принято, моветон. Русские послали террористов в Польшу в ответ на рейды Булак-Балаховича и были правы. Дольфус подписал несколько смертных приговоров, как и Бронеслав Перацкий. Пришлось отвечать. А правило второе – не устраивать вендетту. Дуэль есть дуэль, получил ответ – и распишись. Иначе в дело вступит армия. Догадываетесь, зачем я вам все это рассказываю?
Загадка была простой. Лейхтвейс уже готовился к парижской командировке.
– Французы применили марсианский ранец? Против Рейха?
Куратор взглянул строго.
– Думаете, я отвечу? Нет, Николай, ответите вы. Причем адекватно.
В небе над Парижем Лейхтвейс был спокоен. Не он начал войну.
* * *
Веревка упала с карниза, где свила гнездо одна из лягушек. Банкенхоль подошел ближе и поманил Лейхтвейса.
– А ну-ка взгляни. Что это, по-твоему?
Николай Таубе вспомнил школу. Хемницер, басня «Метафизик»: «Веревка! – вервие простое!». Но не в данном случае.
– Манила или конопля?
– Манила, крученая, хорошо держит рывок, – гефрайтер взялся за веревку и поглядел вверх. – Я уже говорил: на скалу тебе еще рано. И сейчас поймешь, почему. А ну-ка, Николас, попробуй подняться, метра на два, не выше, допустим, во-о-он к той щели. Говорю сразу: главная ошибка – ноги. Не то, что они у тебя есть, а то, что ты их не используешь. На скале одних рук мало.
Лейхтвейс вспомнил, как учил Цаплю воздушному бою. Сейчас он наверняка сделает все неправильно. И это даже хорошо, опасно ощущать себя лучшим.
«Скромнее, мой Никодим!»
Сначала он увидел реку, текущую на дне огромного каменного ущелья. В незапамятные дни земная плоть в этом месте была рассечена неведомой силой, края разошлись, и уже ничто не смогло бы вернуть их на место. Время залечило рану, но вечный шрам остался. Одна сторона ущелья отвесна и пуста – серый камень и зеленые пятна травы. Другая, вначале чуть более пологая, когда-то вздымалась вверх неровной тяжелой горой. Но теперь гора исчезла, скрытая желтой черепичной чешуей. Дома облепили ее со всех сторон, не оставив и малого пятна. Глина победила камень. Над крышами – острые иглы кампанил[11], чем дальше по склону, тем выше, и венцом всему – древняя зубчатая башня. Город уже не вмещался на склоне, дома расползлись во все стороны, потекли вниз, к дороге, склон же прорезали каменные террасы, увенчанные зелеными кронами садов. Иные города имеют форму, Матера, Моя Земля, издалека напоминала растекшуюся по склонам вулкана лаву.
В первый миг князь был разочарован. Башня, крыши, кампанилы – и ни следа пещер. Обычный старый город, каких полно в прекрасной Италии. На них надо смотреть только издалека – вблизи эти каменные соты под черепицей далеко не столь красивы. Жить в них не стоит, уж лучше снять лачугу в самой худшей римской трущобе.
– Не вздумайте поселиться на горе, синьор, – шофер словно услыхал его мысли. – У них там, что в Кавеозо, что в Баризано, воды нет, только дождевая, в цистерны собирают. О-о! Сейчас, в жару, даже по улице не пройти, вонь, хоть нос затыкай. Клоака, иначе не скажешь. Если у вас деньги имеются, снимите комнату где-нибудь на террасе.
Князь, поглядев на уже близкие черепичные крыши, вспомнил рассказы деда. Плохо жили предки!
– Да, в Матере чем выше, тем хуже, – согласился говорливый конвоир. – Только наш синьор – интерно, а их подеста наверх отправляет, чтоб под рукой находились.
Дикобраз хотел было поинтересоваться своим новым званием, но служивый пояснил сам.
– Это от правовой безграмотности, синьор. «Административный ссыльный» звучит скучно, то ли дело «ин-тер-ни-ро-ван-ный». Подеста себя аристократом мнит, а сам сын сапожника, трех классов не закончил. Услыхал красивое слово – и носится с ним. Народ и подхватил, только обрезал слегка, чтобы язык не сломать.
– Да, подеста наш не фрукт. И даже не овощ, – поморщился шофер. – Сказал бы, кто именно, так неудобно перед культурными синьорами. А ведь он из честного рода, пусть и сапожники, но достойные люди… Недавно новый приказ отдал: с такого дня, с такого-то часа всем интерно меж собою общаться категорически запрещено. Раньше это только коммунистов касалось, чтобы, значит, пропаганду не вели. А теперь каждый интерно – вроде как чумной. Кто против, того сразу на карандаш – и бумагу в Рим. Так, мол, и так, злостное нарушение условий ин-тер-ни-ро-ва-ни-я. И это у нас, в Матере!
Князю представилось невозможное: здешним подестой назначен лично Бенито Муссолини. Интересно, нашли бы они общий язык? Может быть, и да. «Что б тебя бесы разорвали, мальчишка!..» Орать бывший капрал, конечно, горазд, но если и зол, то без перебора. Все-таки он, Алессандро Руффо ди Скалетта, до сих пор жив…
– Обратно подбросите? – с надеждой в голосе поинтересовался говорливый конвоир. Шофер на миг задумался и покачал головой:
– Не смогу. Мне еще супругу подесты кой-куда свозить требуется. О-о! Эта уж свое возьмет, ничего не упустит. У ее родителей было три осла, один из них – наверняка ее настоящий папаша… Да и на автобус вам не успеть.
Служивые помрачнели.
– Переночевать здесь можно. Чуть дальше – гостиница, ее для туристов строили. За, прошу прощения, унитазами, в Неаполь грузовик гоняли. Правда, туристов как не было, так и нет.
Авто въехало в предместье, самое обычное, больше похожее на деревню, чем на город. Каменные заборы, зеленые сады, ослики с поклажей прямо посреди дороги. Обогнав очередного, с хворостом на горбу, машина вырулила на пустырь. Дома кончились, слева и справа лежали груды неровно околотых камней, а прямо из земли торчало что-то очень древнее, сразу напомнившее князю руины римских терм. Дальше начинался резкий подъем, куда вела уже не дорога, а тропа.
– Наверху – Кавеозо, – шофер остановил машину и выключил мотор. – Отсюда – только пешком, не всякий осел вверх взберется… Удачи вам, синьор интерно! А с подестой, уж, пожалуйста, будьте осторожней.
Их встречали. Прямо возле руин скучал некто в форменной черной фуражке и плаще-крылатке. Прежде чем выбраться из машины, князь собрал воедино все слышанное и виданное, взвесил и разделил.
Мене, мене, текел, фарес…
– Синьоры, – обратился он к служивым. – Вы, как я понял, уже никуда не торопитесь?
* * *
Без наручников стало совсем хорошо. Снял их тот, что постарше, молчаливый. Говорун был при деле – показывал бумаги человеку в плаще. Шофер топтался рядом, очевидно ожидая распоряжений.
Дикобраз размял запястья и с удовольствием пошевелил пальцами. Благодать! Как мало нужно человеку для счастья! Между тем служивый, пристегнув наручники к поясу, быстро оглянулся и сунул руку в карман.
– Ваша книга, синьор.
На ладони – молитвенник в кожаной обложке. Князь улыбнулся:
– Спасибо!
Спрятав книгу, поглядел на того, кто их встречал, уже внимательно. Годами не молод, чином невелик, ликом бледен, зато носом изрядно красен.
– Секретарь муниципалитета, – подсказал конвоир. – У подесты на посылках.
– Надеюсь, не язвенник?
Служивый чуть задумался, но ответил твердо:
– Потребляет.
Шофер остался на месте, Красный Нос и говорливый направились к машине. Дикобраз расправил плечи… Нет, не Дикобраз. Его светлость Алессандро Руффо ди Скалетта!
«Князем вы себя ощущаете только при общении с правоохранительными органами», – очень верно заметил Антонио Строцци. Каждому дикобразу – свои иглы.
– Добрый день! – уныло, без малейшего выражения, проговорил Красный Нос. – Я Луиджи Казалмаджиоре, секретарь муниципалитета нашей коммуны. А вы, как я понимаю…
Бывший берсальер широко улыбнулся:
– Обойдемся без титулов. Просто «князь». Руффо ди Скалетта, из северных Руффо.
Сам же мысленно посочувствовал Красному Носу. Легко ли жить с фамилией в семь слогов? Неудивительно, что потребляет.
Казалмаджиоре (Ка-зал-ма-джи-о-ре) заглянул в документы, шевельнул губами. Подумав немного, почесал в затылке.
– Все верно… князь. Уж извините, мы на ваш счет особых разъяснений не получали.
– А и не надо, – Руффо-северный легкомысленно махнул рукой с красной полоской на запястье. – Где тут ваша гостиница? Которая для туристов?
* * *
– Альянико! – все еще твердым голосом заявил Красный Нос. – Его надо всенепременно испробовать. У нас тут, синьоры, не просто альянико, а альянико греко с виноградников горы Вультуре. Лучшего во всей Лукании не найдете. А все прочее, я вам скажу, баловство.
– А г-граппа? – заикнулся было говорливый конвоир. – Мне эта кислятина, признаться не очень.
Казалмаджиоре укоризненно покачал головой.
– Вы еще не пробовали здешней граппы, синьор. Не рискуйте своей молодой жизнью. У нас в городе два врача, спросите любого из них.
Спор грозил затянуться, и князь, протянув стоящему рядом хозяину купюру покрупнее, указал взглядом на стол. Тот понимающе кивнул и растворился в полумраке.
О проекте
О подписке