Дверь в кабинет начальника тюрьмы без стука распахнулась, и вошел Юрец. Прошел к столу, кивнув на ходу малолетнему сыну Крученого Володе. Сел на прибитый к полу табурет.
Крученый уставился в глаза Юрцу выжидательно.
– Ну что, гражданин Юрецкий, – наконец заговорил начальник тюрьмы, не дождавшись ответа на свой вопросительный взгляд. – Новости есть?
– Есть-то они есть, – с хитроватой ухмылкой на лице сказал Юрец. – Да только платить надо…
Крученый нагнулся и из нижнего ящика своего стола вытащил батон колбасы и несколько пачек папирос. Выложил все на стол, глянул в глаза заключенному Юрецкому и, к собственному удивлению, не увидел в них радости. Озадаченный, Крученый прищурился.
– Вас что, это не устраивает? – спросил он.
– Нет, не устраивает, – спокойно ответил Юрец.
– А что же вы хотите?
Юрец выдержал паузу длиной минуты полторы-две. Потом тяжело вздохнул.
– Гражданин начальник, – заговорил он. – Я же шкурой рискую, таская к вам эти новости, а вы меня все в четырехместной держите!..
– Но на ваш трудосчет уже положено шесть тысяч рублей, это что, по-вашему мало?
– А на кой они мне, если меня накроют вдруг? – резонно спросил Юрец.
– Ну так что ж вы хотите?
– Я хочу, чтобы вы разрешили пришить артиста…
– Артиста? Это того, что с попугаем сидит?
– Ну да.
– А на хер тебе это надо? – не сдержал удивления Крученый.
Юрец покосился на мальчика, сидевшего за партой в углу кабинета.
– Да ты не бойся, он не продаст! – тоже посмотрев на сына, сказал начальник тюрьмы.
– Ну это, – произнес уже менее уверенно Юрец. – В общем, если его убрать, то я бы в его камеру перешел… И мы б с попкой… Короче, это мне надо…
– А что у тебя за новости такие?
– Подготовка группового побега. – Юрец улыбнулся, зная, сколько стоят такие новости.
Крученый, задумавшись, уставился на батон колбасы, лежавший на столе. Потом, видимо, надоела ему эта колбаса, и он спрятал ее обратно в ящик стола. Папиросы Юрец, испугавшись, что и их начальник спрячет назад, перехватил и рассовал по карманам ватника.
– Дело в том, что об артисте этом в ЦК беспокоятся. Как-то письмо было, чтобы помягче режим ему устроить… Так что пришить его нельзя…
– Ну а если в другой какой лагерь или тюрьму перевести? – предложил Юрец.
– Это трудно, – ответил Крученый. – Нужна причина, да и управление запрашивать надо…
– Папа, да выпусти ты его!.. – прозвучал вдруг в кабинете детский голос, и от неожиданности Крученый и Юрец резко обернулись к мальчишке.
– Еще раз встрянешь в разговор, будешь не здесь, а дома сидеть! – грозно рявкнул отец.
Юрец задумался.
– А может, выгнать его из тюрьмы, а попугая оставить? – предложил он.
– Да ты охренел! Как из тюрьмы выгнать?!
– Ну, освободить досрочно за примерное поведение… – продолжал Юрец. – А у меня тут побег на тринадцать человек… – добавил он, постучав указательным пальцем по виску. – Думай, начальник! Проворонишь побег – сам сядешь!..
Крученый думал. Думал серьезно и глубоко. Допущенный побег – это действительно конец карьере, а предотвращенный – возможное повышение и уж точно какая-нибудь награда…
– Ну не за поведение, а за плохое здоровье освободи, раз из ЦК писали… – сказал Юрец.
– За плохое здоровье освобождать – в тюрьме никого не останется! – ухмыльнулся начальник.
– Почему? Ты останешься! – сдерзил Юрец.
Крученый промолчал.
– Ладно, – наконец ответил он. – Я подумаю.
Потом достал лист бумаги и карандаш, придвинул к Юрцу.
– Давай, про побег пиши! – сказал.
– Когда подумаешь, тогда и напишу! – решительно заявил Юрец. – Я ж не писатель, чтоб без повода писать…
– Хрен с тобой, – рассердился Крученый. – Иди пошляйся по тюрьме и через полчасика зайдешь!
Юрец развязной походкой, мурлыкая какую-то мелодию, вышел из кабинета.
В тот же день в камеру к Марку и Кузьме пришел тюремный врач – седой низенький старичок в заплатанном белом халате.
– Ну здравствуйте, – обратился он к Марку. – Расскажите, на что жалуетесь!
Для Марка этот вопрос прозвучал так неожиданно, что он просто опешил. А потом, испугавшись, что драгоценное время, отпущенное на жалобы, уйдет безвозвратно, уселся на нарах поудобнее и стал жаловаться старичку-врачу на свое здоровье. Рассказал ему все подробно и про осколочное ранение легкого, и про пять лет с черной повязкой на глазах, и про хромую ногу, ноющую на каждый сырой день.
Старичок кивал и записывал что-то в синюю толстую тетрадь.
– Это все? – спросил он Марка, когда тот закончил.
– Да, – тяжело дыша, ответил артист. – А что, мало?
– Да нет, голубчик вы мой, совсем наоборот! Многовато! – сказал старичок. – И как вы только живете со всем этим! Ну а птичка ваша не болеет?
– Вроде нет, – ответил Марк. – Начальник тюрьмы сукна обещал, так что я что-нибудь для Кузьмы к зиме сошью…
– Ага, – понимающе кивнул старичок. – Ну ладно, позвольте откланяться!
И тюремный врач как-то излишне вежливо выпятился из камеры, тихонько прихлопнув за собой тяжелую дверь и звякнув задвижкой.
А буквально через полчаса в камеру заглянул Юрец. Глаза у него светились. Он подошел к нарам, улыбаясь открыто и широко. Бросил добрый взгляд на Кузьму. Потом уставился в упор на Марка и сказал:
– Слышь, артист, кажется, тебя на свободу выпустят… по здоровью…
– Что?! – вырвалось у Марка. – Как, когда?! Скоро?
– Да ты не суетись, а то еще помрешь с радости! – попробовал утихомирить Иванова Юрец. – Это, может быть, и не точно… Я так, краем уха слышал, когда мимо кабинета начальника проходил…
– Спасибо, Юрец! Спасибо! – причитал Марк.
Руки его дрожали.
Юрец бросил взгляд на стопку книжек, лежавшую на полу под нарами.
– Да, ты, если вправду выпустят, книги не забудь отдать в библиотеку, а то знаешь, многие так иногда радуются, что забывают. Выходят за ворота, а их тут же обратно на три года – за кражу книг…
Марк испуганно глянул на книги. Кивнул.
– Я сейчас… я только надзирателя подожду и…
– Да я пошутил, дурик! – засмеялся Юрец. – Ладно, пока, а то я в гости тут иду, в сорок пятую… Там у Кныша день рождения…
Снова закрылась дверь, и ерзнула язычком в крепкий чугунный паз внешняя задвижка.
Марк собрал книги в аккуратную стопочку, положил их на нары. Потом сел рядом и, потирая руки, стал думать о свободе. О том, как вовремя она приходила. Как раз лето, тепло, птицы поют!
От радостных мыслей внезапно разыгрался у Марка аппетит, и чтобы утолить его, развернул он кусок честно заработанного сала, поднес ко рту и впился в него зубами. Откусил, прожевал и тут заметил на большом куске рядом со следами зубов – полоски крови. Опять кровоточила десна, но это особенно не беспокоило Марка.
На письме от Клары стоял мартовский штемпель.
Банов медлил распечатывать конверт. Думал о весне. Смотрел по сторонам.
Кремлевский Мечтатель Эква-Пырись тоже сидел тут, у этого вечного костра. Сидел и беззвучно шевелил губами. Был он сегодня тих и нерадостен – первый раз за месяцы не получил он ни одной бандероли, ни одной посылки.
Весна чувствовалась и на Подкремлевских лугах. Тут и там виднелись проталины. Никогда не замерзавший кружок земли вокруг костра зеленел свежей травою.
Банов тяжело вздохнул и вскрыл конверт.
Знакомый мелкий почерк заплясал перед глазами, и сразу вздох облегчения вырвался из легких бывшего директора школы. Он еще не начал читать письма, но что-то подсказывало ему: Клара все поняла, и это письмо, хоть и начинается традиционным «Уважаемый Эква-Пырись!», но на самом деле предназначено для него.
«Уважаемый Эква-Пырись! – читал Банов. – Большое спасибо за письмо. Я очень рада, что все у вас хорошо, что вы здоровы и обдумываете новые научные работы. Я много думала о вас и о ваших статьях и ходила в школу в Даевом переулке. Об этом напишу позже и подробнее. Несколько месяцев назад пришлось мне пережить тяжелое время. В квартиру несколько раз приходила милиция и другие люди. Разыскивали моего знакомого директора школы. Сказали, что он скорее всего украл самолет в Тушино и улетел за границу. Сделали обыск, забрали все его книги и бумаги, а потом приходили еще раз, спрашивали – не было ли от него писем или записок. После всего этого получила я еще одну печальную новость из Якутска. Вкладываю эту бумагу в конверт. Думаю, что вы поймете мои чувства.
Но в такие дни, когда тяжело на душе, я всегда беру в руки ваши книги и, читая их, забываюсь, перестаю переживать и беспокоиться.
Пишите мне, пожалуйста, с уважением,
Клара Ройд».
– Все поняла, – прошептал обрадованный Банов.
И тут же заглянул в конверт, разыскивая упомянутую в письме бумажку.
Увидел серый квадратик с отпечатанным на машинке текстом. Размером с поздравительную открытку.
Взял в руки.
«Уважаемая товарищ Ройд. Уведомляем вас, что ваш сын Роберт Ройд трагически погиб во время учебного перехода суворовцев через учебные Альпы. Тело его похоронено на спецкладбище № 159 в Якутской области. Дальнейшие бумаги на погибшего Р. Ройда вы можете оформить в 9-м военкомате г. Москвы по предъявлению этого письменного сообщения».
Радость Банова сменилась внезапным холодом, и он, опустив серую «открытку» на колени, застегнул верхний крючок шинели и поднял воротник, хотя ни снега, ни ветра не было и день обещал быть солнечным.
«Роберт погиб, – думал он и ощущал настоящую физическую дрожь. – Бедная Клара…»
Взгляд его остановился на костре, огонь в котором поддерживался стариком уже многие годы.
«Вечный огонь, – думал Банов. – Вечный огонь, как память по Роберту…»
– Ну, что там пишут? – раздался голос Кремлевского Мечтателя. – Что-то интересненькое?
Банов обернулся к старику. В глазах бывшего директора школы блестели слезы.
Кремлевский Мечтатель заметил состояние своего секретаря и, приподнявшись, протянул свою короткую ручку и взял только что прочитанное письмо Клары.
Пододвинулся к костру и беззвучно зашевелил губами, читая строчки письма.
Банов безучастным взглядом следил за стариком.
Лицо Кремлевского Мечтателя сначала светилось живым интересом, но постепенно интерес этот потух и сменился озабоченностью. Прочитал он и серое извещение о смерти Роберта.
– Да-а… – протянул он. – Надо же… в тяжелые минуты читает мои работы… Надо ей обязательно написать, обязательно и сейчас же!
Банов вздохнул, положил себе на колени доску для писем, достал бумагу и карандаш и приготовился писать ответ Кларе.
– Нет, Василь Васильевич, я на это письмо сам отвечу! – твердо заявил старик. – Дайте-ка мне все это! – И он показал пальцем на приготовленные к работе письменные принадлежности.
Никогда еще Банов не видел, чтобы старик так долго и старательно что-нибудь делал.
Исписав страницу своим бисерным почерком, Эква-Пырись перечитал ее и, недовольно мотнув головой, скомкал бумагу и бросил в костер. Снова написал. Остался вроде бы доволен и все писал и писал дальше, пока не пришел солдат Вася с трехэтажным обеденным судком. Только тогда поставил старик точку в письме, расписался размашисто и самолично адрес Клары надписал на конверте. Заклеил конверт и бережно положил вместе с письменной доской на снег.
Обедали молча.
Солдат все пытался разговорить Кремлевского Мечтателя. Расспрашивал об эмиграции, о жизни за границей. Но старик отмахивался, отделываясь короткими, словно выстрелы, словами, ничего не объяснявшими и не отвечавшими на поставленные солдатом вопросы.
О проекте
О подписке