Возросший экономический гнет негативно сказался на благосостоянии общинников Лагаша, привел к их обеднению и даже обнищанию. Документы того времени свидетельствуют, что многие лагашцы находились в долговой зависимости от представителей местной знати, а некоторые были даже вынуждены продавать собственных детей в рабство. Кстати говоря, шумерское законодательство, относящееся к более позднему времени, свидетельствовало об исключительной, практически неограниченной власти родителей над детьми: «Если сын скажет своему отцу: «ты мне не отец», то тогда его обрить, положить клеймо раба и продавать за деньги. Если сын скажет своей матери: «ты мне не мать», то надо обрить его, вести по городу и затем изгнать из дома. Если отец скажет сыну: «ты мне не сын», он (сын) теряет дом и стены. Если мать скажет своему сыну: «ты мне не сын», он теряет дом и утварь».
Итак, из-за концентрации доходов в руках жреческой и чиновничьей верхушки в разы увеличился экономический разрыв между простолюдинами и знатью. Социально-экономическое расслоение общества дополнялось непопулярными отменами древних обычаев и попросту произволом чиновников. При этом правившие страной энси использовали накапливавшиеся в их руках материальные ценности преимущественно для обогащения собственных семей и не уделяли должного внимания даже такой важной статье государственных расходов, как поддержание обороноспособности и укрепление военной мощи города. В условиях постоянной борьбы городов-государств за власть над Двуречьем последнее было особенно тревожным.
Сохранившиеся тексты так описывают чинившиеся несправедливости и то, что мы назвали бы коррупцией: «С прежних дней, издавна – тогда корабельщик пользовался ладьями, ослами пользовался главный пастух, баранами пользовался главный пастух, рыболовными сетями пользовался надзиратель рыбаков; …пастухи рунных баранов за белого барана должны были выкладывать там серебро; землемер, главный певчий, абриг, изготовитель пива и благовоний и все (артельные) старосты (храмового персонала) за… ягненка должны были выкладывать там серебро». Государственными служащими и жрецами нарушалось право частной собственности: «Назначаемый (правителем?) жрец-санга в саду соседа мог рубить из его деревьев и забирать у него плоды». В особо крупных размерах и наиболее очевидно служебным положением злоупотреблял верховный жрец энси: «Волы богов возделывали огород энси, на лучшем поле богов были огород и бахча энси; упряжные ослы, рабочие волы отбирались у всех жрецов-санга, ячмень всех жрецов-санга раздавался людьми энси. …Дом энси был объединен с полем энси, до „женского дома” (храм богини Бабы) – с полем „женского дома”, дом „детства” (храм богов – детей бога Нин-Нгирсу) – с полем „детства”».
Сложившаяся в Лагаше социально-экономическая и политическая обстановка неминуемо вела к социальному взрыву, который не заставил себя долго ждать. Энси Лугальанда был низложен и смещен, а к власти пришел его родственник по женской линии, муж сестры жены энси – Уруинимгина.
Как бы то ни было, около 2318 г. до н. э., опираясь на поддержку широких слоев населения, Уруинимгина получил верховную власть над Лагашем. Его надпись традиционно утверждает, что произошло это по воле и при прямом вмешательстве богов: «Нингирсу, воин Энлиля, даровал Уруинимгине царство над Лагашем и дал ему власть над 10 сарами людей» (10 сар составляли 36 тысяч человек). Однако правление Уруинимгины было непродолжительным – всего около 6–7 лет (2318–2312 гг. до н. э.), но стало одним из наиболее запоминающихся в истории Раннединастического периода. Произошло это благодаря масштабным реформам, проведенным правителем в интересах подавляющего большинства жителей Лагаша. «Было рабство в стране, – говорит сам Уруинимгина в одной из своих надписей, – и не стало его».
Сведения о реформах Уруинимгины содержатся в записях на трех больших глиняных конусах, два из которых сохранились до наших дней в хорошем состоянии. Согласно этим сведениям, правитель Лагаша уменьшил плату, взимавшуюся жрецами с общинников за проведение религиозных обрядов, отменил ряд налогов, взимавшихся с ремесленников, отменил поборы с жрецов и наиболее значимых представителей храмовой администрации. Была вдвое увеличена оплата труда свободных общинников, работавших на храмовых полях. Возможно, это была щедрая плата общинникам за поддержку государственного переворота. С другой стороны, втрое было сокращено число тяжеловооруженных воинов, большинство из которых, как можно предположить, до последнего поддерживали Лугальанду. Правда, оставшимся из них в четыре раза увеличили содержание, что, вероятно, также может расцениваться как плата за переход на сторону зачинщиков переворота. Наиболее же важно то, что Уруинимгина ограничил произвол чиновников, запретив им отчуждать в свою пользу часть доходов от пользования ладьями, от стад и рыбной ловли, а земли храмов городских богов (Нин-Нгирсу, Бабы и их детей) изъял из собственности семьи энси и вернул в храмовое владение. Используя современные аналогии, мы могли бы назвать это возвращением незаконно присвоенного государственного имущества.
Были также приняты законы против убийства, грабежа, воровства, краж со взломом, долговой кабалы, отменены продажи в долговое кабальное рабство. Особо отметим постановления, направленные на защиту частной собственности, которую стремились заполучить чиновники с использованием служебного положения и давления на подчиненных. Законы требовали обязательной добровольности сделки со стороны зависимого лица и полновесной оплаты за отчуждаемое имущество от его начальника: «Если дом начальника прилегает к дому шуб-лугалы (держателя служебного надела) и этот начальник скажет: „Я хочу (его) у тебя купить”, то, когда он будет у него покупать, пусть (шуб-лугала) скажет: „Отвесь мне хорошее серебро по моему желанию… ячменя за это насыпь мне”; а когда он у него не сможет купить, то этот начальник шуб-лугалу не должен гневаться». Завершает документ утверждение о том, что Уруинимгина позаботился о том, чтобы влиятельные, могущественные люди Лагаша не притесняли и не обижали «сирот и вдов»: «Чтобы сироте и вдове сильный человек ничего не причинил, он заключил с Нин-Нгирсу этот завет».
Подобно Энметене Уруинимгина также называет предпринятые им преобразования «возвращением к матери» и заявляет, что установленный им новый порядок – не что иное, как «нам-тар-ра уд-би-та» – «прежнее определение судеб», то есть возвращение к старым добрым традициям, существовавшим ранее, до того, как нравы людей и правителей были испорчены. Таким образом, при всей яркости реформ, предпринятых лугалем Лагаша, их значение не следует преувеличивать – они были не попыткой преобразовать общество на действительно новых началах, а лишь стремились возобновить прежние обычаи и установления. Более того, большинство представителей государственной и храмовой администрация сохранили свои посты и, соответственно, социальный вес и влияние, причины обеднения общинников и роста долговой кабалы устранены не были, земли во владение храмов были возвращены во многом лишь номинально. Характерна в этом отношении судьба Лугальанды, низложенного предшественника Уруинимгины. Бывший «великий энси» зажиточно жил в имении близ Лагаша вплоть до последних лет правления Уруинимгины, а жена отстраненного от власти жреца получала в первые годы после переворота «почетные дары». Когда же на втором году правления Уруинимгины она умерла, то была похоронена с высочайшими почестями и с участием в церемонии погребения двухсот жрецов. Низложение, с учетом этих фактов, выглядит совсем не как революция, а как фактически добровольное самоустранение от власти в обмен на гарантии личной безопасности и возможность продолжить жизнь в качестве частного (и весьма зажиточного!) лица, да еще и с выплатой содержания из государственной казны.
Во многом проведенные преобразования были попыткой вернуть или сохранить старые порядки, затормозить неостановимый процесс общественной эволюции. Показательна в этом плане попытка восстановить прежнюю подотчетность общинников суду местных общинных старост, а не государственных чиновников: «Начиная с северной границы области Нин-Нгирсу вплоть до моря чиновники суда не вызывали больше людей».
В любом случае, Лагаш действительно достиг процветания в правление Уруинимгины, в нем было построено множество каналов, храмов и дворцов, укреплены оборонительные стены города. Казалось бы, столь успешно начавшееся правление должно было привести к длительному периоду устойчивого процветания города, но его расцвет был прерван очередной войной с давним врагом – городом Уммой, в которой Уруинимгина потерпел поражение. Так называемый «Плач по Лагашу» (или «Плач об Уруинимгине»), составленный сочувствующим лугалю Лагаша автором, описывает вторжение уммийцев: «Люди Умма бросили огонь в Эникалу, подожгли (храм) Анташурра, унесли серебро и драгоценные камни, потопили в крови дворец Тираш, в храме Абзибанди, в святилищах Энлиля и Баббара они пролили кровь… унесли зерно с Гинарбаниру, поля бога Нингирсу, которое было обработано. Люди Умма, опустошив Лагаш, согрешили против Нингирсу. Могущество, пришедшее к ним, будет у них отнято. Царь Гирсу Уруинимгина не грешен в этом. Что же касается Лугаль-заггеси, энси Уммы, то пусть его богиня Нисаба несет на своей главе бремя греха его».
Покорителем Лагаша стал Лугаль-заггеси, сын жреца-очистителя Уммы. Можно лишь предполагать, что подтолкнуло его к началу завоеваний – стремление поквитаться с лагашцами за прежние поражения и вернуть спорные территории, обеспокоенность реформаторской деятельностью Уруинимгины и опасения попыток «перенять успешный опыт» представителями местной оппозиции или же традиционное желание стать во главе всего Двуречья. Последнее, по всей видимости, ближе всего к истине, ведь еще до завоевания Лагаша твердой руке уммийского лугаля покорились Ур и Урук, Адаб и Ларсу, Киш и Ниппур. Причем происходило это как путем боевых действий и побед Уммы, так и добровольно. Видимо, успехи Лугаль-заггеси были обусловлены назревшей к этому времени необходимостью объединения Двуречья, создания общей для всей страны ирригационной системы, а также необходимостью упорядочить и обезопасить международную торговлю на юге через Персидский залив с Индией и на севере через верхнюю Месопотамию с Сирией и Малой Азией. В одной из своих крупных надписей на вотивном каменном сосуде в Ниппуре Лугаль-заггеси так описывает свою успешную завоевательную политику: «Энлилю. Лугаль-загесси, царь Уруку, царь земли, жрец бога Ану, служитель Нисабы, сын Укуша, исака Умма… Энлиль, владыка мира, дал ему царство страны (Шумера).
Он покорил его силе земли, и он овладел от Востока до Запада, он уравнял ему путь от Верхнего до Нижнего моря через Евфрат и Тигр». Под «Верхним и Нижним» морями имеются в виду Средиземное море и Персидский залив. В другом месте правитель горделиво заявлял о своих достижениях, утверждая, что «он дал Уруку заблистать от радости, подняв голову Ура, как голову быка, до самого неба, наградил Ларсу, любимый город Баббара, водою радости Умму, любимый город бога… поднял до высокого могущества».
В другой надписи, сохранившейся до наших дней в нескольких экземплярах, Лугаль-заггеси титуловался «лугалем Ура и лугалем Страны», что свидетельствует о претензиях правителя Уммы на установление власти над всем Шумером. Видимо, завоевателю действительно удалось своеобразным образом «объединить» Южное Двуречье, но это было не созданием единого централизованного государства, а скорее напоминало военно-политические союзы отдельных городов-государств. Каждый ном по отдельности признавал Лугаль-заггеси верховным правителем, но при этом они не объединялись в единое целое и не отказывались от собственных управленческих структур. Главной же его задачей было создание общей ирригационной сети всего Двуречья – единственного, что несомненно объединяло разрозненные и внутренне самостоятельные города. Надпись Лугаль-заггеси гласит: «Когда (бог) Энлиль, хозяин всех земель, дал Лугаль-заггеси лугальство над Страной (Калам), тогда… все земли он успокоил, для страны он провел радостную воду; все святилища Шумера, энси всех земель и „ном” (ки) Урука ставят его своим верховным волхвом (ишиб)».
Согласно данным «Царского списка», в целом правление Лугаль-заггеси продлилось около четверти века (с 2336 г. до н. э.). Около 2312 г. до н. э. ему пришлось столкнуться с новым грозным противником, пришедшим с севера, под ударами которого бывшее достаточно рыхлым объединение шумерских городов-государств рухнуло. Этим врагом стал Саргон, правивший около 2316–2261 гг. до н. э. К имени этого царя уже в древних источниках и, впоследствии, в научной литературе прилагалось сразу три эпитета – Древний, Первый, Аккадский.
Саргон – искаженное произношение тронного имени Шаррум-кен («царь – истинен»), принятого правителем после воцарения. Необходимость подчеркивать в самом имени легитимность своей царской власти была, судя по всему, обусловлена нецарским и даже неаристократическим происхождения Саргона, изначальное имя которого нам неизвестно. Действительно, информация о рождении и юных годах этого правителя больше похоже на легенду чем на родословную. «Сказание о Саргоне» гласит:
Я – Шаррукен, царь могучий, царь Аккада,
Мать моя – жрица, отца я не ведал,
Брат моего отца в горах обитает,
Град мой – Ацупирану, что лежит на брегах Евфрата.
Понесла меня мать моя, жрица, родила меня в тайне.
Положила в тростниковый ящик, вход мой закрыла смолою,
Бросила в реку, что меня не затопила.
Подняла река, понесла меня к Акки, водоносу.
Акки, водонос, багром меня поднял,
Акки, водонос, воспитал меня, как сына.
Акки, водонос, меня садовником сделал.
Когда садовником был я, – Иштар меня полюбила,
И пятьдесят четыре года на царстве был я.
Людьми черноголовыми я владел и правил,
Могучие горы топорами медными сравнял я,
Я поднимался на высокие горы,
Преодолевал я низкие горы,
Страну морскую трижды осаждал я.
Предание повествует, что Саргон был незаконным сыном энитум («жрицы священного брака»), которая имела право рожать детей, но лишь в рамках ритуала священного брака с богом, роль которого выполнял правитель города. Необходимость избавиться от ребенка могла быть вызвана тем, что жрица зачала его вне храма и ритуала и, следовательно, совершила преступление. Поместив младенца в запечатанную смолой тростниковую корзинку-лодчонку и предав ее воле волн Евфрата энитум не только сокрыла свой грех, но и запустила цепь событий, оказавших колоссальное влияние на историю всей Месопотамии. Ребенка спас «садовник, чашеносец Ур-Забабы», лугаля Киша, по имени Акки, который вырастил приемыша как собственного сына и обучил своему ремеслу садовника и водоноса. Это позволило будущему великому властителю поступить в услужение кишскому правителю в качестве виночерпия. Предание сообщает, что именно в это время его отметила своим вниманием богиня любви Иштар (шумерская Инанна), которая возжелала оказать ему особую милость, возведя на царский трон города Киша. Видимо, Саргон, действительно бывший одним из приближенных слуг – кравчим – лугаля Киша Ур-Забабы, получил власть над этим номом вследствие военного поражения Киша во время завоеваний Лугаль-заггеси.
Став лугалем Киша, который, как мы помним, издавна имел особое значение в плане претензий на власть над северной частью Двуречья, Саргон не преминул воспользоваться сложившимся положением. Вскоре он подчинил своей власти все северные города и стал титуловаться «лугаль Страны» и «лугаль Аккада» – новой столицы, основанной им между Тигром и Евфратом. Точное местоположение этого города до сих пор неизвестно, однако неоспоримо, что он находился севернее Шумера и стоял на реке или крупном канале, поскольку к нему имели доступ речные суда. Завоевателю удалось также покорить находившиеся на юге земли, однако остальной юг Двуречья продолжал оставаться под властью Лугаль-заггеси. Некоторое непродолжительное время властители правили своими землями параллельно, однако вскоре, прочно закрепившись на севере Двуречья, в Аккаде, Саргон обратил свое внимание на богатый юг.
О проекте
О подписке