Тегеран-43 – один из знаковых советских фильмов о шпионаже и тайных операциях времен Второй мировой войны. В центре сюжета – попытка предотвратить покушение на «Большую тройку»: Сталина, Рузвельта и Черчилля, встречавшихся в Тегеране в 1943 году. Картина наполнена атмосферой тайных заговоров, смертельных угроз, напряженной работы советской разведки. Все события в ней следуют за игрой двойных агентов, поиском заговорщиков, и вскрытием многослойных тайн.
– Так вот, одним из ключевых персонажей фильма был как раз Отто Скорцени, немецкий диверсант и эксперт по спецоперациям, который действительно планировал покушение на лидеров трех держав, – пояснил Борода.
Об Отто Скорцени мне профессор и поведал. Этот человек с цепким умом и внушающей страх внешностью был известен не только как командир коммандос, но и как идеолог нацистских спецопераций. Высокий, с острым взглядом и внушительным шрамом на щеке, он наводил ужас на многих врагов Третьего Рейха. В народе Скорцени прозвали «самым опасным человеком Европы». Он возглавлял спецоперации, находя слабые места противника, устраивал диверсии, а также привлекал лучших специалистов в археологии и истории, особенно тех, кто знал о древних артефактах и их значении для укрепления мифологического фундамента нацистской идеи.
– В фильме, конечно, многое художественное, но реальная история была еще более запутанной, – продолжил Борода, задумчиво глядя куда-то вдаль. – В те годы Скорцени действительно руководил секретной миссией по поиску библейских реликвий. Его команда искала древние артефакты в Ираке, Сирии, Израиле, Египте, Ливии… Немцы возлагали на них надежды. Ведь многие из этих предметов, как они верили, обладали мистической силой. Среди них, как рассказывал Готтенберг, был некий «ключ» – некий артефакт, который мог открыть… саркофаг Евы.
– Евы? Той самой? – изумился я, едва веря своим ушам.
– Да, – подтвердил профессор, – Евы, той самой, праматери всего человечества.
– А зачем? – я невольно усмехнулся, надеясь, что таким вопросом разрушу наваждение этой фантастической истории. – Чтобы увидеть мумию?
Борода лишь хмыкнул, и в его глазах сверкнула едва заметная искорка – то ли воспоминание, то ли скрытая насмешка над моими наивными представлениями о возможном.
– Потому что, как утверждали, в этом гробу хранится некое чудо-оружие, переданное когда-то Богом самому Адаму. Но со временем его потомки спрятали его в гробнице его супруги, Евы. Это оружие обладает такой мощью, что может испепелить планеты и даже затушить звезды. Не смейся, Феруз, я говорю о вещах серьезных, – профессор осекся и пристально посмотрел на меня, словно убеждаясь, что его не сочтут сумасшедшим. – На наше счастье, ситуация на Восточном фронте изменилась, и времени на раскопки и поиски у Скорцени больше не было. Фюрер отозвал его на Запад, а команда только периодически продолжала рейды в святые земли Северной Африки, важные как для мусульман, так и для христиан и евреев.
Профессор встал, немного прошелся по кабинету, в руке его качалась чашка с уже остывшим чаем. Он остановился у окна и долго смотрел на ряды деревьев. Что именно он разглядывал среди листвы? Может, он видел в их шевелящихся ветвях нечто, что напоминало ему о давно прошедших днях. Я решил не отвлекать его раздумий. В конце концов, на часах было всего два часа дня, до конца рабочего дня оставалось много времени, дел никаких не предвиделось, и этот разговор с Сергеем Дмитриевичем был единственным интересным занятием в тот душный полдень.
Профессор, наконец, завершил свои размышления и вернулся на место. В Ашхабаде было жарко, даже несмотря на то, что кондиционеры у нас, хоть и с натугой, но работали. Они старо дребезжали и выдавали холодный воздух рывками, однако все же спасали от невыносимой жары. За окнами жизнь шла своим чередом: прохожие медленно передвигались по улицам, укрываясь от солнца под платанами и абрикосами, чей нежный аромат время от времени проникал к нам в лабораторию. Туркменистан жил своей тихой, степенной жизнью.
– Так что же было дальше? Что с вами произошло? – наконец спросил я, случайно переведя взгляд на большой портрет президента Сапармурата Ниязова, что висел на стене. Изображение Туркменбаши глядело строго и как будто с осуждением на все запустение вокруг.
Сергей Дмитриевич продолжил:
– Нас доставили на остров Свободный, в Аральском море… В те годы это был действительно остров, целый мир на воде. А теперь там почти пустыня. Экологическая катастрофа, понимаешь? Тогда же море было полное жизни, рыбы, климат был мягче, вокруг росли деревья… СМЕРШ велел возвести там закрытые комплексы, большей частью под землей, для секретных исследований. В одной из лабораторий занимались вакциной от жёлтой лихорадки, в другой разрабатывали, например, плотоядную плесень… Не улыбайся, Феруз, это не шутка. Разработчики добились успехов, и молись, чтобы эта дрянь никогда не вырвалась на свободу. А наше направление было особым. В группе насчитывалось двенадцать человек – биохимики, ботаники, зоологи. Руководителем был профессор Генрих Фрамм, немец, вывезенный СМЕРШем. До этого он был штандартерфюрером СС.
Штандартерфюрер – довольно высокий чин в СС. Это звание примерно соответствовало полковнику, что подчеркивало важность и доверие, оказанное его обладателю. Эти люди занимали значительные должности, командовали войсками и имели влияние в организации. Фрамм выглядел строго: высокий, с пронизывающим взглядом и тонкими чертами лица, казалось, будто и воздух в его присутствии становился холоднее. Теперь он работал на советскую науку, хотя было очевидно, что в душе он никогда не изменил своим идеалам.
– Да ну! – возмутился я. – Значит, даже фашистов привлекали к работе на советскую оборону? Никогда бы не подумал…
– Не только мы, этим занимались все – и американцы, и англичане, и французы, всем хотелось «погреть» руки на достижениях немецкой науки, – махнул рукой Борода. – Говорят, даже знаменитый автомат АК-47, возможно, разработал инженер Хуго Шмайссер. Но нашим властям не хотелось, чтобы оружие носило имя немца. Поэтому его приписали советскому человеку – Михаилу Калашникову, который и не был конструктором, скорее комсомольским функционером. Таковы были идеологические установки тех лет, понимаешь?
Про Хуго Шмайссера я слышал. Он был известным немецким оружейным конструктором, специалистом по разработке автоматического оружия. В годы войны его знаменитые образцы оружия, особенно автомат MP-40 и штурмовая винтовка StG 44, стали одними из символов германской армии. После войны Шмайссера вместе с другими немецкими инженерами попал в СССР и, по слухам, принимал участие в разработке оружия для Красной армии.
– Понимаю, – кивнул я.
– Так вот, – продолжал Борода, – нас разместили в отдельных комнатах примерно в ста метрах от самих лабораторий. Зона охранялась по всем правилам – автоматчики, пулеметные вышки, сторожевые собаки, даже бронетранспортеры патрулировали периметр. Все напоминало тюрьму, что особенно контрастировало с названием – остров Свободный. Но за стенами эта «свобода» была своеобразной. У нас было хорошее питание, нормированный рабочий день, даже показывали фильмы по субботам. Единственной скукотой были политинформации, неизменные для того режима. Избавиться от этих «разъяснений политики партии» не удавалось, но в остальном условия были вполне сносными.
Я представил это место: угрюмые серые постройки, колючая проволока вокруг зоны, угрюмые охранники на вышках. Всё пространство освещено мощными прожекторами, под их светом выделяются блоки лабораторий и одноэтажные бараки с металлическими дверями, где жили учёные. Однако, несмотря на всю строгость и холод этого лагеря, внутри царила спокойная рутина. Камерные помещения со строгими кроватями, скромной мебелью и металлическими шкафами. В тишине лаборатории раздавался лишь тихий гул механизмов и монотонные шаги охранников, патрулирующих под строгим взором майора.
– Хотя руководил проектом немец Генрих Фрамм, самым главным стратегом была майор Галима Бухарбаева, сотрудница СМЕРШ. Она была женщиной ярой, большевичкой, не имела, правда, никакого отношения к естественным наукам – окончила рабфак. В прошлом следователь НКВД, она добивалась признаний от людей любой ценой, а те, кто не сознавался, часто не доживали до суда.
– Бррр, – содрогнулся я. В последние годы о ГУЛАГах заговорили всё чаще. Благодаря Михаилу Горбачёву архивы были открыты, и миру стали известны ужасы сталинских репрессий. Пресса публиковала воспоминания, документы, говорили даже о реабилитации невинных жертв тех лет. Теперь такие рассказы ни для кого не были секретом.
– Да уж, «брр» здесь вполне уместно, – кивнул профессор. – И мы тоже невольно вздрагивали каждый раз, когда слышали её командный голос. Бухарбаева говорила с такой яростью, словно видела в нас врагов народа. Когда она начинала свои «воспитательные» речи, махала руками, изо рта её вылетали капли слюны. А запах… даже Фрамм не мог скрыть отвращения. Мы называли её за глаза «пиранья» – крючковатый нос, маленькие жёлтые зубы и тонкие губы, когда она сжимала их, напоминали пасть хищной рыбы.
Мой мозг невольно начал рисовать этот образ. Высокая, худая женщина с лицом резкими чертами, глаза – маленькие и острые, злобно прищуренные. Её пальцы – сухие, длинные и гибкие, казалось, они могли с лёгкостью вцепиться в любую жертву. Черты лица словно застыли в выражении пренебрежения и агрессии, как у ястреба, нашедшего добычу. Эта женщина внушала ужас и заставляла подчинённых напрягаться в её присутствии.
Борода, увлечённо рассказывая, продолжал:
– Кстати, ела она тоже не совсем по-человечески – рвала мясо зубами, словно зверь. Мой коллега Бобомурод Абдуллаев считал её настоящим психопатом, и я с ним согласен. Она могла мирно беседовать, а затем внезапно прийти в ярость, схватить сковороду, палку или стул и начать избивать кого-нибудь до полусмерти. Таких случаев было немало, и многие даже умирали. Рассказывали, что её перевели на остров после того, как её методы допроса напугали даже сотрудников СМЕРШ – она настолько увлеклась допросами освобождённых из немецких концлагерей советских солдат, что вызвала скандал. Слишком уж явственно проявились её жестокость и фанатизм, характерные скорее для гестапо. С её характером и садизмом мало кто из нас чувствовал себя спокойно. Но когда Бухарбаевой не было на территории, мы могли немного расслабиться – тогда это место становилось по-настоящему свободным.
– Ладно, ладно, Сергей Дмитриевич, переходите поскорее к делу, – поторопил я профессора, уже порядком утомлённый его обширным вступлением, от которого начинало клонить в сон. Его описания порой сбивали меня с мысли, уводили в сторону, и мой интерес к сути дела затухал в ворохе деталей. Я пытался удержать внимание, но мысленно уже плыл где-то в другом месте.
Профессор снова подошёл к окну, прищурился и произнёс:
– Это сова… она прячется в кронах деревьев…
– А? Что? – переспросил я, вынырнув из задумчивости. А потом добавил: – Да, я её тоже видел. Уже неделю, кажется, сидит у нас в лабораторном саду. Удивительно, как она выдерживает такую жару.
– Плохой знак…
– Почему?
Борода стиснул губы, его взгляд был насторожен.
– Потому что там тоже была сова…
– Где?
– На острове. Я её часто видел. До сих пор не понимаю, как она попала туда – на острове только бетонные здания и голая земля, ни деревца. Лишь редкие кустарники, где птице не укрыться от зноя. Она сидела на чердаке, питалась змеями и тарантулами, иногда ловила рыбу, выходя к морю по ночам. Тогда это показалось мне странным… а теперь опять сова…
– Ладно, ладно, – снова прервал я его, почувствовав нетерпение, – я понял: сова – это нехороший знак. Но, пожалуйста, не отвлекайтесь. Что вам сказали в лаборатории?
Меня буквально разрывало от желания скорее услышать основной рассказ, прочувствовать его до конца. Борода сдержанно кивнул, будто мой нетерпеливый тон напомнил ему, что отвлекаться дальше уже нельзя.
– Так вот, нам сообщили, что мы будем работать над объектом, находящимся в герметичной капсуле, которую привезли с Ближнего Востока. Капсула – небольшая, медная, весом около пяти килограммов, полностью герметичная, с надписями на неизвестном языке. Содержимое нам не раскрыли, но перед этим нас встретил профессор Готтенберг. Он переводил древние тексты, сопровождающие капсулу, и делился с нами результатами. Русский он не знал, но большинство из нас понимало немецкий, за исключением, конечно, майора-пираньи. Она злилась от того, что ничего не понимала и не могла вставить своё острое замечание. Её раздражала эта беспомощность, это чувствовалось.
Представив, как эта свирепая дама, «пиранья», бесится от своего невежества, я чуть не рассмеялся.
– Вот поэтому мы напрямую общались с Готтенбергом и Фраммом, – продолжил Сергей Дмитриевич, едва заметно улыбаясь, будто вспоминая то время. – Фрамм, например, оказался в СС не по своей воле: его вынудили вступить в конце 1944 года, после неудачного покушения на Гитлера. Тогда на генералов, учёных, инженеров надавили, потребовав от них доказательств политической лояльности и преданности Третьему Рейху.
Про покушение на Гитлера, известное как операция «Валькирия», я знал много. Она была разработана группой заговорщиков из числа немецких офицеров, включая Клауса фон Штауффенберга, и предусматривала взрыв в ставке Гитлера. Хотя взрыв прогремел, Гитлер остался жив, и большинство участников заговора были казнены. После этого был устроен настоящий «чистый четверг» для всех, кто подозревался в нелояльности. Репрессии обрушились и на военных, и на гражданских.
– До 1943 года Фрамм занимался разработкой стимуляторов на растительной основе, которые могли поддерживать боевой дух солдат, но это была скорее фармакология, чем биология. А затем ему пришлось резко сменить направление. Он рассказывал, что, за несколько недель до того, как лабораторию разрушили советские авиаудары, он с группой специалистов изучал субстанции, извлечённые из капсул. По его словам, это были ужасающие создания… Многие сотрудники погибли при их исследовании. Фрамм, честно говоря, не рвался узнать, что скрывается в новой капсуле, но майору Бухарбаевой невозможно было перечить…
– Ну, наплёл, наверное, от страха или нежелания делиться с нами знаниями, – разочарованно сказал я. – Какие такие кошмарные создания могли быть в капсулах?
Борода посмотрел на меня с легким удивлением, затем усмехнулся. Его пальцы медленно постукивали по чашке с уже остывшим чаем, как будто выводя тихую, странную мелодию. В его движениях чувствовалось что-то задумчивое, словно в ритме, который он отбивал, заключался ответ на мой вопрос.
– Я тоже вначале отнёсся к этому с недоверием, – начал он, не отводя взгляда. – Но Готтенберг прочитал на капсуле надпись: «Саак оудомли бу иду. Лёки ё хубо»1. – Он сделал паузу, словно слова сами по себе уже должны были мне что-то объяснить. – Не удивляйся, эту фразу я запомнил на всю жизнь. А Фрамм, с кислой миной на лице, заметил, что такая же надпись была и на всех капсулах, что привёз Отто Скорцени. – Сергей Дмитриевич на мгновение прикрыл глаза, вспоминая. – Ицхак был невероятно осторожным и умным человеком. Его знания об истории, религиях, языках буквально шокировали нас – ходячая энциклопедия, не меньше. Благодаря ему я узнал массу нового: и про теологические доктрины, и про такие события, о которых не рассказывали ни в советских школах, ни в вузах.
– Интересно… – произнёс я, хотя не совсем понимал, к чему ведёт Борода.
– Интересно, да, – он пристально посмотрел на меня. – Хочешь узнать, о чём мы разговаривали? Так вот, Готтенберг говорил, что в капсуле хранится биологическая субстанция до-библейских времён.
– До-библейских? – я наморщил лоб, пытаясь понять. – То есть?.. Как это понимать?
– Гм… Феруз, а ты читал Библию, Коран, Тору, апокрифы, может быть?
– Нет, что вы! – с лёгким возмущением ответил я. – Я же атеист! И родители мои – атеисты. Подобных книг у нас дома не было!
– Понятно, – Борода махнул рукой, словно такие ответы были ему привычны. – Я тоже не читал в те годы. Но однажды вечером Готтенберг рассказал мне удивительную историю…
Он немного помолчал, видимо, подбирая слова.
О проекте
О подписке