Гастрономическое разнообразие буфета (пирожки, бутерброды, сосиски, котлеты) грозило нанести непоправимый урон моему бюджету. Позабавило, что пиво стоило почти три рубля, а чай с сахаром и лимоном – почти десять. Зубоскалить и спрашивать латте, капучино или эспрессо с американо не стоит – буфетчица хотя и пыталась профессионально натянуто улыбаться, но уж как-то не очень весело. И вообще – ну и цены. Хотя в аэропортах и на вокзалах всегда все в два-три раза дороже. Ограничился чаем с пирожком на месте и двумя пирожками с бутылкой пива – в дорогу. Ну нет у них ни кока-колы, ни «Аква-минерале», а пить захочется – что делать буду?
Поезд и свою платформу искал полчаса – никаких табло, никаких объявлений. Хорошо, хоть люди добрые подсказали. Паровоз так и не увидел – состав уже стоял у перрона, когда я зашел в полупустой заиндевелый вагон. Похоже на старую электричку, только места поменьше и как-то теснее. Блин, мне в этом холодильнике два часа ехать! С ума спрыгнуть! РЖД (или как их там сейчас) совсем опупели со своей оптимизацией расходов, – никакой заботы о пассажирах! Монополисты хреновы! Нет на вас свободного рынка с человеческим лицом доброго упыря!
Минут через десять я решил, что возвращаться в госпиталь с воспалением легких – это дурной прикол и сменил сапоги на валенки. Свитер и безрукавка усилили теплозащитные свойства шинели. Что еще можно делать для согревания? – только поднять воротник и опустить уши у шапки. Хорошо еще, что в госпитале ушанку дали. А то выдали бы буденовку – и что тогда делать? Пришлось бы разоряться в военторге на новый головной убор. В качестве дальнейших мероприятий по согреванию предусматривались физические упражнения. Купленное пойло надо использовать скорее: теплое пиво – гадость, но замерзшее пиво – гадость в кубе: грызть можно, а вытряхнуть из бутылки – нельзя.
Что будем делать ближайшие два часа? Будем продолжать углубленно знакомиться с личностью меня самого – Лехи Журавлева. Документы, еще документы, письма… Три фотографии… Что, есть невеста? Нет?
Фото с картонной подложкой изображало предвоенное семейство – стоящий серьезный и основательный мужчина средних лет с усами и в пиджаке, рядом сидит на стуле приятная, чуть полноватая женщина в кофточке и беретике с девочкой на руках. Под девчушкой можно было бы подписать – шалунья, кокетка, непоседа и общая любимица. По бокам два паренька. В том, что постарше узнал свое еще более молодое изображение. На обороте надпись «Москва. Июнь. 1938 год». Предположу, что по случаю хорошего выходного дня или отпуска семейство приехало в столицу погулять. Заодно и зашли в фотоателье. Потом одну из карточек молодой курсант, видимо, забрал с собой на память о доме. Начал рассматривать второй фотоснимок (любительский), который изображал небольшую группу парней в военной форме возле какого-то дома с колоннами. Во втором ряду с левого края нашел свою улыбающуюся физиономию. На обороте: «Клуб нашего военного городка. Август 1940 г.». На третьем снимке (весьма-весьма любительском – резкость поплыла не только по краям, но и ближе к центру) рассмотрел обнявшихся ребят в большой светлой комнате с кроватями в ряд. У двоих из них были очки. Это точно не военные… Для пионерского лагеря ребята слишком взрослые. Отгадка нашлась на обороте: «Студенты-химики в общежитии «имени монаха-химика Бертольда Шварца» первый курс. Сентябрь 1938 г.». У писавшего с чувством юмора и знанием советской литературы было все в порядке. А чья это примечательная рожица? Так выходит, я еще и в химическом институте успел проучиться. И в этой реальности тоже… А как же я стал летчиком? Что-то по срокам не вяжется. В институте даже тогда учились не менее лет пяти. Наверное, Алексей Журавлев буквально воспринял лозунг «Комсомолец – на самолет!» и не стал инженером-химиком – переквалифицировался в авиаторы. Ничего, после войны станет. Может быть… Если повезет.
Документы… Летная книжка… Выписка из личного дела… Аттестат продовольственный… Комсомольский билет. Хоть что-то похожее на то, что было и у меня. Э! А почему в билете только два ордена на первой страничке? Боевое и Трудовое Знамя. А, вспомнил… Остальные будут потом, а орден Октябрьской Революции вообще только в семидесятом году. Фотка в комсомольском билете была как копия из другой реальности. Вот ведь бывает же!
Письма…
Несколько писем от «матери». Для Журавлева без кавычек. Беспокоится о здоровье, просит не рисковать (где же я слышал – «летай пониже»?), вопросы о быте, про кормежку в столовой. Потихонечку сообщает о делах дома. Глава семейства просился в армию, а потом в ополчение, но его не отпустили. Он продолжает работать на фабрике. Младший брат присылал письма из училища, что у него все в порядке. (Это хорошо, что пацан не попал в мясорубку 41-го. Если ускоренным выпуском не бросят на фронт, то, может, минуют его Крым, Харьков и Сталинград. Дай бог этому пареньку…) Ниночка учится в школе и по вечерам помогает матери в госпитале. Судя по письмам, жизнь в тылу весьма несахарная, хотя впрямую об это не говорится. Весточек от «любимой» не наблюдается. Думается, за отсутствием таковой.
Подводим итоги жизни того парня – Алексея Журавлева, с точки зрения этого парня – Алексея Цаплина.
Уроженец Московской области, города Павловский Посад.
Семья: отец (Журавлев Иван Прохорович), мать (Дарья Никитична) и младшая сестренка (Ниночка) живут там же. Младший брат (Александр) – курсант военного училища где-то в районе Ярославля.
После окончания школы поступил в московский институт на инженера-химика. (Явно не МГУ, а вот какой? Неужели тоже родная Менделеевка?) В институте начал заниматься в аэроклубе Дзержинского района. Овладел пилотированием У‑2. После окончания первого курса в 1939-м зачислен в Оренбургское летное училище. Освоил Р‑5, Р-z и И‑15. После выпуска в мае 1940 года направлен в смешанную авиадивизию. Принимал участие в боевых действиях с июля 1941 года. Сделал несколько вылетов на Р‑5 на штурмовку войск противника. (Ага, самоубийца.) Переподготовка. Три боевых вылета на Ил‑2. ** октября 1941 года при возвращении с задания атакован и подбит истребителями противника. Совершил аварийную посадку на аэродроме ****. Направлен в госпиталь. Находился на излечении в госпитале № **57. Предоставлен краткосрочный отпуск на Родину. Предписание № *** ***** от ** декабря 1941 года: прибыть в расположение 1-й учебно-тренировочной эскадрильи запасной авиационной бригады. Слава богу, это на Щелчке! Добраться от Павлика до Щелкова – пара часов. Правда, в мое время и на машине, если трасса будет без пробок. Стоп, а в этой реальности как?
Ладно, что имеем? Собственную «длиннющую» биографию молодого парня возраста двадцати лет примерно осмыслил еще в госпитале. Не понял тогда только отдельных деталей, что же произошло тем черным днем в конце октября 41-го? Я-то в ноябре на своей «шестерочке» столкнулся «в лобовую» с каким-то придурком, а этот парень получил «железок» от «мессера» и потом еще приложился головой при аварийной посадке. И высшие силы зачем-то решили меня закинуть сюда. Взамен Лехи Журавлева, который, видимо, не смог вытянуть свой последний бой…
Что в дальнейшем выдающегося должен был сотворить этот парень, я не знал. Может, только он смог бы «накрыть» что-то важное (например, залепить эрэс в какую-то «шишку» типа Манштейна или Гудериана), и это могло изменить течение событий. И вот теперь я должен сделать то, что он не сумел… «За себя и за того парня».
Но ведь я – это я; я же – не он. Я никогда не жил в Павлике. У меня не было сестренки и брата. И эти люди – не мои родители. Мне вообще надо на наш корпус новое «железо» у начальства выбить! А потом… Да мы с Василичем… Наши мужики тоже впрягутся, чай не пальцем деланы! Мы точно к Новому году объем вала подняли бы и «провал» по выпуску компенсировали! А еще я обещал Красотуле на антресолях разобраться, и зимние вещи уже можно доставать… И на «шахе» антифриз из радиатора начал подкапывать – надо будет на выходных покопаться… Отцу шарф мохеровый в универмаге присмотрел… У меня же все там… ТАМ – дела, завод, семья! Там моя Машенька уже с ума сошла. И как Лизке объяснить, куда я пропал. А что там родители… Мрак. От безнадеги выть хочется.
Прекратить! Всё! Я сказал: «Всё»! Хватит.
Пробегись взглядом по промерзшему вагону, еле-еле освещенному синеватым светом. Что, тут у всех веселый жизнерадостный вид? Они что, все сытые-пьяные, им тепло и комфортно? Вон на соседней лавочке-скамеечке тетушка и девчоночка друг к другу прижались, но все равно дрожат. Вон мужик в окошко смотрит – воротник драпового пальтишка повыше поднял. Лицо у него серовато-белое, только нос красный. В глазах, пялящихся вслепую в замерзшее окно, такая тоска, что… Лучше и не спрашивать, что у него случилось. Эти люди уже знают, что такое «похоронка». Знают, что значит «отоварить карточки» и что будет, если с этими карточками что-нибудь случится. Они уже знают, что война кончится не завтра и не следующим летом. Они знают, что такое работать по двенадцать часов без выходных и праздников.
Выходит, что я должен стать таким же, как они. Даже лучше. Чтобы через пару месяцев вылететь на фронт. И там можно хоть сдохнуть в тесной кабинке «Ила», но я просто обязан сделать то, что не смог реальный Лешка Журавлев… И совсем не обязательно, чтобы потом его или моим именем можно будет назвать улочку или кораблик. Надо просто честно воевать. Мне. И за себя, и за него.
Ну что за чертик саркастически поет в моей больной головушке: «Ага, летчик-налетчик! А ты самолетом-то управлять умеешь?» Блин, надо будет – сумею! Вон, у меня еще время в запасной учебной эскадрилье будет! А еще я на самолете в Адлер и Геленджик летал. Даже слово самолетное знаю – «рулежка». И вообще, у меня даже джойстик дома на столике стоял – я в «Ил‑2 Штурмовик» играть умею!
Сумерки за вагонным окном превратились в полноправную ночь. Часы на руке отсутствовали – и купить не догадался, да и негде было. (Ага, еще бы поплакался, что зарядка на мобильнике села.) Лампочки под потолком имелись, но светили еле-еле. В дырочку, которую проковырял в ледяном наросте на окошке, были видны только снег и темень. Ни одного огонька. И где это мы сейчас едем? Последние полчаса дороги провел в тамбуре, выглядывая на каждой остановке. Заодно и немного попрыгал, чтобы согреться.
Свою станцию угадал благодаря водонапорной башне, которая стояла у платформы. Теперь через пути – и я на вокзале. Интересно, здесь введен комендантский час? В этом случае придется ночевать в вокзальном помещении.
Ну что за невезение – снова прилетела волшебная птица обломиного: двери закрыты. И спросить не у кого. Ладушки, взваливаем «сидор» на плечо и хромаем по заданному адресу.
Редкие прохожие, спешащие по делам и по домам, темнота, снег. Улицы расчищены только в центре, прошел три квартала и совсем все: тупик – заметено. Ветер улегся, так что можно хоть нормально вперед смотреть. Легенький снежок то начинает лениво падать, то прекращает. «Скрип-скрип» – давлю валенками снег под ногами. Еще пару домов, и вроде надо будет поворачивать налево. Это знание мне от прежнего Лехи Журавлева досталось? Интересно, какое у него там, в школе, было прозвище? Топаем. Уже совсем никого не видно на улице.
Ночь, тишина, темнота – ни одного огонька вокруг. Только снег скрипит под валенками.
Я так и не понял по поводу комендантского часа в Павлике. До фронта не так уж далеко. С другой стороны – чего его здесь вводить, это же не осажденная крепость. Городок объединял несколько рабочих поселков и пяток деревенских районов. Патрулей, во всяком случае, не встретил – ни армейских, ни милицейских. Или как будет на это время правильно? энкавэдэшных?
Что-то беспокойно на душе. Может, из-за того, что редкие прохожие вообще исчезли с улицы. Вот личный пистолет в кобуре добавил бы уверенности. Однако из прежних вещей Лешки Журавлева мне досталась только шинель. «ТТ» (ведь летчикам выдавали «ТТ», а механикам – «наганы»?) так, наверное, и остался в «оружейке» ШАПа. Хорошо, что в суматохе отправки и погрузки хоть документами и деньгами снабдить не забыли.
К месту припомнил байки старшего поколения о тех «веселых» временах. Может, в архивах и старых сводках не все сохранилось, но я слышал рассказы дедушек-бабушек про такие случаи. Самый последний был, кажется, осенью 45-го. За околицей деревушки, которая впоследствии стала нашим пригородом, зарезали солдата, возвращавшегося с «трофеями» из Германии. Ему до своей калитки три двора оставалось. И толку, что тех бандитов потом все-таки нашли? Человека-то не вернуть.
Ну и что мне-то делать в возможной ситуации? (Посмотрел по сторонам, потом оглянулся. Черт побери, вполне возможной ситуации.) Зарычать? Убежать? Или сказать, что мы с ними одной крови? Прикинул и так, и эдак. И принял бесповоротное решение – бежать не буду (да и куда тут убежишь), буду отбиваться. Три банки тушенки в «сидоре» вполне могут превратить вещмешок в кистень. Помню, в девяностые «Московский комсомолец» писал, как рьяная бабулька сеткой с консервами пару гопников так отоварила, что один даже в реанимацию загремел. Правда, я не старушка, но еще надо посмотреть кто из нас сильнее: она или бравый летчик после госпиталя, весящий 62 кг. Да и зимняя одежда будет гоблинам какой-никакой защитой.
И что дальше было бы? Надо налетчиков арестовать и сдать в милицию? Ага! Так бы они и арестовались. И еще неизвестно кто, кого и куда бы сдал, – я их в милицию или они меня на кладбище. Вот если еще «повезет» нарваться на дезертиров, и у них бы при себе короткоствол будет или обрез? Тогда уже гораздо проще и неинтереснее: «пиф-паф» – и трупик лейтенантика обнаружат по весне, после того как сойдет снег.
Хм. А как бы себя повели урки? Они же не на всех военных отпускников охотились – наверное, просто выбирали одинокого прохожего, за счет которого можно поживиться. А тут как раз я весь такой красивый и с мешком. Почти как Дед Мороз. Вот они могут захотеть подарков. То есть забрать. С небольшим применением мышечных усилий.
Чего я себе мозги накручиваю! На текущий момент вообще-то должен действовать закон военного времени. Нападение на военнослужащего. В форме. С явной целью грабежа. Я ничего не упустил? Кажется, им «вышак» светил бы «как с куста», а лейтенантику в моем лице – благодарность от органов за устранение маргиналов. Или все, что читал – смотрел в кино про эти суровые времена, – полная фигня?
К сожалению, в моей реальности за такие действия военнослужащему как минимум пришлось бы долго и тоскливо разбираться с правоохранителями, а с такой справкой из госпиталя, как у меня, еще и с добрыми внимательными психиатрами. В принципе и в этой реальности, наверное, тоже. Хорошо еще, если в агенты Абвера не запишут. Короче, в случае стычки с любым исходом не видать мне ВВС РККА как своих ушей. С одной стороны, это даже хорошо – процент бомжей (или как их тогда называли?), переживших войну, был гораздо выше подобных показателей среди летного состава.
А с другой стороны? Гордиться тем, что «отмазался» от фронта? Нет уж, дудки. Выпрут из ВВС – все равно пойду воевать, пусть даже и рядовым. По специально-прикладным навыкам я любого местного солдашонка за пояс заткну. А еще имеется опыт работы в ЧОПе, где меня натаскивали отставные волчары из милиции. (Надо же было на что-то жить студенту. Правда, постоянно не высыпался, работая по ночам и в выходные.) Мне бы только откормиться и «подкачаться»… Леха Журавлев (здесь его все-таки, видимо, звали «Лешка» – для «Лехи» уж больно тщедушен) впечатление богатыря не производил. А уж после госпиталя и подавно.
Хватит об этом! Шире шаг! Меня «дома» ждут.
О проекте
О подписке