Кузнецов, а следом за ним и другие по очереди поднимались, пытались что-то сказать и, не в силах найти нужных слов, синхронно выпивали не чокаясь. Владимиру же сказать было нечего. Он помнил отца из своего детства – как тот обучал его математике, как проверял его домашнее задание, как прощался с ним, когда отправлял на учебу, и еще ряд мелких и совершенно неважных сейчас эпизодов, которые в очередной раз заставляли Владимира подумать о том, что он, в сущности, так никогда и не познакомился по-настоящему с Андреем Гавриловичем.
К реальности его вернул телефонный звонок. В прострации, не глядя на экран, Владимир взял трубку.
– Да, Олег, – сказал он в ответ на стандартные соболезнования. – Спасибо.
Закончив с сочувствиями, Олег тут же напомнил, что Дубровский уже пропустил одно важное дело, завтра пропустит следующее.
– Да понял я, не дергайся, – отозвался Владимир. – Договор и файлы у меня, завтра вечером я буду в Москве. Давай. Да не провалим мы ничего, – отмахнулся он.
Владимир уже хотел бросить трубку, как вдруг его пронзила мысль, заставившая продолжить разговор.
– Олег, погоди! Олег! Слушай, ты у компьютера? Посмотри, какие там нормы по 16-й и 49-й Земельного. Можешь? Есть время? Хорошо. Я жду.
Олег что-то пробормотал в ответ, но отказывать не стал.
– Да-да. Я тут. Я так и думал. Слушай, скинь мне это по мылу, хорошо? Спасибо, Олег. Ну, всё, давай, до скорого. Да, да я понимаю, что не знал. Ну, всё. Давай. Давай.
Сомнения Владимира оправдались. Он всегда знал про Троекурова, что тот – человек со связями и при желании добьется всего чего угодно, но никогда не думал, что Кирилл Петрович способен на такую подлость.
Кузнецов махнул Владимиру рукой, приглашая сесть рядом. Тот послушался. Прямо перед ним между тарелками и рюмками стояла фотография отца. Он стоял на крыльце своего дома и улыбался, глядя в камеру, глядя прямо в глаза Владимиру.
Люди тихо переговаривались и ели, время от времени кто-нибудь брал слово. Какая-нибудь баба то и дело начинала всхлипывать, старики вспоминали молодость, а Слухай, муж Егоровны и давний друг Андрея Гавриловича, о чем-то тихо спорил со своим соседом Савельевым, который в кистеневском хозяйстве был главным механизатором.
– Ну зачем ему вся эта хрень деревенская? – сказал Слухай и немедленно выпил, отчего его испитое лицо приобрело живость. – Косилки, молотилки. Он городской, московский, загонит технику, и с концами. И правильно сделает. Ещё тачку себе новую купит.
– Не, не бросит, хорошая ж техника – ты б загнал? – причмокнул губами Савельев и почесал затылок. – И потом – мы, тоже… люди всё-таки. Не бросит он нас, – сказал он и усердно закивал головой.
– Вот ты чудак-человек, Ром, – усмехнулся Слухай без всякой радости. – Да кто ж его нанимал тебя пасти…
Савельев хотел еще поспорить, но тут Кузнецов постучал вилкой по стакану, призывая собравшихся к тишине.
– Ну давай, скажи хоть что-нибудь, – зашептал он Дубровскому на ухо.
Владимир поднялся и начал:
– Спасибо, – сказал он. – Спасибо вам… Что пришли. И вообще. Я просто хотел сказать, чтобы вы знали… Это еще не конец.
Люди жадно взглянули в его лицо. Савельев многозначительно ткнул Слухая под ребра.
– Я посмотрел бумаги из суда. Дело было проведено с нарушениями. Всё это незаконно, приговор незаконный. Мы будем бороться. Отец бы этого хотел… И выиграем.
По комнате пробежал шепоток. Владимир сел на свое место и внимательно посмотрел на фотографию отца, словно ожидая одобрения. Слухай только поморщился и на ухо сообщил Савельеву, что от этих слов толку мало.
– Ты это всерьёз? – Кузнецов поднял брови и налил Дубровскому еще водки.
Они выпили не чокаясь.
– Я считаю, что это реально, – ответил Владимир, перебирая в голове присланные Олегом документы.
Кузнецов хотел спросить еще что-то, но тут с улицы раздался шум. Кто-то перекрикивался и переругивался, потом раздался гул мощного автомобильного мотора и снова голоса.
На слякотной дороге, прямо у самого клуба, стоял небольшой автобус, а за ним – старый бульдозер с ковшом, полным грязного снега. Чуть дальше, у дома Дубровских, была припаркована хлипкая «Газель». Рядом с ней человек в форме, мрачно озираясь по сторонам, говорил что-то в рацию. Кистеневские высыпали на крыльцо – женщины тихо шептались, мужчины хмурились. Они тут же поняли, что к чему. Человек в форме, который, видимо, был тут командиром, широко махнул рукой, и из автобуса стали выбираться омоновцы в черных шлемах.
– Рассредоточиться! – рявкнул начальник. – Оцепить территорию!
Владимир протиснулся вперед и как был, без пальто, бросился к автобусу.
– Что здесь происходит? – спросил он.
Тусклое закатное солнце оставляло яркие блики на опущенных забралах шлемов. Командир ОМОНа не обратил на Владимира ни малейшего внимания.
– Ну что, доволен? – кричал он водителю «Газели». Тот испуганно вцепился в руль. – Говорил же тебе, засветло не успеем, нет, он в объезд всё равно пошёл!
Тут он оценивающе посмотрел на Дубровского и наконец-то удостоил его вниманием.
– У нас приказ начать принудительную эвакуацию населения и снос незаконных застроек.
– А бойцы зачем? Сами не управитесь? – с сарказмом спросил подоспевший Кузнецов. Он подошел к командиру отряда вплотную и без всякого стеснения уставился ему в глаза.
– Кто такой? Фамилия? – произнес начальник сквозь сжатые зубы.
Дубровский положил Кузнецову руку на плечо, но тот был пьян и уже завелся.
– Фамилию тебе? – выдохнул он омоновцу прямо в лицо. – Фамилия моя Кузнецов, Николай Степаныч, гвардии майор в отставке, 136-я танковая, 86-й год, Кандагар, Сангин, Герешк, Лашкаргах, представлен к государственным наградам, восемьдесят девятый год…
Кодманир ОМОНа только усмехнулся.
– Ланно-ланно, успокойся…
– …ранение грудной полости, запас с почестями по состоянию здоровья, – сказал Кузнецов и задрал подбородок. – А ты что скажешь? Ты кто такой? Гроза старушек с красными флагами?
Владимир снова дернул Кузнецова за рукав, но тот сбросил его руку. Лицо командира ОМОНа налилось красным. Дело шло к драке.
– Да ты… – с его губ слетали ошметки слюны.
– Эй, тихо, тихо. Полегче. Успокойся, Николай, – вклинился Дубровский. – Дай мне сказать. Капитан, это ошибка. Не можете же вы всерьез начать эвакуацию именно сейчас. Мы с похорон только…
Тем временем Савельев, до этой минуты стоявший без движения, скатился с крыльца и подбежал к ним.
– Гражданин начальник! – умоляющим тоном начал он. – Мил человек! У нас поминки тут, похороны – человека дорогого хороним, достойного, афганца. Отца вон его. Дубровского Андрея Гавриловича. Мужики, – обратился он к омоновцам у автобуса, – вы не люди, что ли?
– Да у меня приказ… – Командиру явно стало неловко.
– Тут похороны, – воздел руки к небу Савельев. – Понимаешь, чудак-человек? Чего вы, сейчас людей прямо из-за стола разгонять и эвакуировать будете? Поминки у нас. Ну?
– Ну зачем же из-за стола… – нехотя согласился капитан.
– Не по-русски как-то, – закивал Савельев. – Сядьте с нами. Выпейте. По-людски. Давайте. Помянем. Давай, ребят.
Командир ОМОНа в раздумьях поглядел на своих ребят. Те озирались по сторонам – они явно были не против предложенного Савельевым плана. Кузнецов, поняв, что драки точно не будет, исчез внутри клуба.
– Ну, вы всё равно же ночью сносить ничего не будете! Что вам сейчас, обратно поворачивать? Уже здесь заночуете, в ангаре. Там тепло.
Командир посмотрел на небо, потом снова на своих бойцов, на толпу перепуганных женщин у крыльца и махнул рукой.
– Ну, ладно. Раз такое дело. Ты меня пойми – я ж тоже не просто так. Приказ у меня…
– Приказ есть приказ, – согласился Савельев. – Но тут сам видишь…
Омоновцы тем временем уже стянули свои шлемы и, не скрывая радости, пошли к клубу. Широкоплечие и высокие, они казались слишком большими для маленького клубного помещения. Кузнецов мрачно рассматривал их со своего места.
Пока омоновцы ели, никто и не притронулся к тарелкам. Наступившая тишина была острой и враждебной. Омоновцы будто не замечали этого – они скребли ложками и пили водку, кто-нибудь из них то и дело довольно улыбался себе в кулак.
Дубровский сел рядом с Кузнецовом.
– Ишь ты, – процедил Кузнецов. – Стервятники.
– Ну, – начальник ОМОНа шмыгнул носом. – Помянем покойника, – и выпил залпом.
Две женщины, сидевшие с краю, молча поднялись и вышли. Егоровна, которая в воспоминаниях Владимира всегда была такой мягкой и гостеприимной, даже не пыталась скрыть злости. Она встала со своего места и стала собирать тарелки. Губы ее были сомкнуты в прямую линию.
– А ну, двинься! Расселся тут, как хозяин! – устало бросила Егоровна начальнику.
– Ты че, тётка? – спросил тот и плеснул себе еще водки.
– Какая я те тётка? Хозяйничают, как у себя дома! – она вцепилась в очередную тарелку и дернула на себя, но командир поймал ее за локоть.
– Эй, ты чего?!
– А ну, руки! – на глазах Егоровны заблестели злые слезы.
– В чём дело? – холодно поинтересовался Дубровский.
Командир ОМОНа поднялся во весь рост, не выпуская руки Егоровны. Та уже начала всхлипывать.
Кузнецов вскочил, будто бы только и ждал этого момента. Омоновцы замерли и даже перестали жевать.
– Прилично ведите себя! – сказал Дубровский.
– Да что я ей сделал такого?! – лицо полицейского налилось кровью – он как-то неожиданно быстро захмелел.
– Вы не у себя дома. На женщин руками махать.
– Да пошел ты!.. – засмеялся командир и уже хотел вернуться за стол, как вдруг Владимир толкнул его в грудь. Кто-то из омоновцев вскочил. Кузнецов весь подобрался, будто зверь, готовый с минуты на минуту прыгнуть.
О проекте
О подписке