Думаю, ты заметила, что я тайком наблюдаю за тобой на рассвете через запотевшее стекло моего окна.
Успокаивающие тени балконов и голубые отблески телевизоров обрамляют твои нежные жесты. Такое великолепие заставило бы другие звезды исчезнуть, как дневной свет заставляет исчезнуть лампу.
Более интимный и горький свет рисует твой профиль на маленьком бетонном стеклянном окошке в ванной комнате. И вот ты появляешься в своей спальне, на кровати, надевая тяжелые носки, ножками крутишь педали в воздухе. Ты позволяешь своим волосам соскользнуть на бок, когда кусаешь цветочную резинку для волос.
Есть красивые женщины, которые знают, что они красивы, и это обедняет их. Ты, Джульетта, игнорируешь свою красоту, красота выпадает из твоих рук, пока ты рассеянно играешь с прядью волос за ухом или складываешь кухонные полотенца над раковиной.
Как затаившийся пользователь, подключенный к чату, который просто слушает в темноте, в течение сорока трех секунд я участвую в приятном диалоге между тобой и вещами. Мое безмолвное существование дышит в апноэ, под дождевым потолком мои пульсации робко шепчутся о запотевшее стекло окна. Комната за моей спиной погружается в темное и теплое оцепенение. Затем, подобно подводному течению тёмного моря, оно отступает, оставляя меня на краю пропасти, в то время как компьютер загружает данные с асинхронным гудением. Нежный мост любви пересекает двор к тебе в индиго времени, которого не существует. Весь двор поглощен вашим образом: сушащееся белье, провода антенн, горшки на балконах – все исчезает в тебе. В полумраке все дворы мира сходятся на твоём лице, и мы остаемся одни. Я, лишенный мира, и ты со всем миром внутри тебя.
Мое желание – это отчаявшаяся ночная птица, ломающая свои крылья о рану света. В этой комнате, которая теперь является моей камерой, я чувствую, как жизнь проходит по моему позвоночнику, и я не сдерживаю слёз. Каждый рассвет я выбираю твоё тело, твоё лицо, твою грацию.
Ты гасишь свет в комнате, и этот твой последний образ впивается ногтями в мое сердце, оставляя свой теплый отпечаток внутри меня.
Я бы хотел прижать тебя к себе, защитить, подарить тебе ту нежность, которую я никогда не получал.
Когда начинается день, ты ложишься спать, а я чувствую, как астма жизни распространяется по моей груди, очень сладкая и бесконечная боль, которая выходит на поверхность и накаляет моё одиночество.
Потому что мы все одиноки. Ты тоже одинока, Джульетта. И ты не можешь почувствовать любовь Ромео.
Наше одиночество – это одиночество китов. Как и мы, эти чудесные млекопитающие пытаются передать друг другу любовь, но их ультразвуковые сигналы сбиваются и теряются в воздухе и воде, загрязненной тысячами магнитных волн и бесконечными акустическими кодами; знаешь ли ты, что, полагая, что они больше не нужны, они позволяют себе умереть?
Джульетта, Ромео не хочет умирать.
Монах Лоренцо верит в это. Он убежден, что я могу спасти себя сам. Он говорит, что велика та добродетель, которая заключена в травах, растениях, камнях и их сокровенных качествах.
Я пытаюсь отвлечься, жидкость от инъекции, заполняющая вену, причиняет мне боль от боли, на глаза наворачиваются слезы. Монах Лоренцо открывает окно; меня охватывает страх, что всё, что существует снаружи, исчезнет, что, поток воздуха унесёт видение тебя, как если бы твоё присутствие было частью стекла, застрявшего внутри рамы, а горячее моё дыхание нарисовало его на поверхности. Я ненавижу улыбки монаха Лоренцо, которые выступают на его лице только для того, чтобы приукрасить ложные надежды.
«Становится лучше, определенно, становится лучше». Лучше, чем что? Гематологические показатели говорят сами за себя. Если уровень гемоглобина не падает до значений от 7,5 г/дл и 9 г/дл, или количество нейтрофилов не достигает значений от 0,75 x 109/1 и 1,0 x 109/1, суточная доза Ретровира не может быть уменьшена. Короче говоря, мой костный мозг не восстанавливается.
Монах Лоренцо с силой двигает эти холодные провода, которые являются моими ногами, поднимает меня, заставляет пить таинственные зелья. Он говорит быстро, шепотом.
Официальная медицина больше не понимает меня; я вверяю свою жизнь этому монаху и его ядам.
Начинается массаж – единственное время, когда я могу отрешиться от себя; я чувствую себя изнеженным, умиротворенным. Пока монах Лоренцо здесь, враг, как дьявол на пороге церкви, не сможет продвинуться вперед. Дьявол. В коридорах интерната он маскировался под иезуита. У него был синий галстук директора, густые щетинистые усы смотрителя, волосатые родинки, как у матери настоятельницы.
Я вижу себя со спины в общежитии интерната, стоящим на коленях перед изголовьем кровати и читающим вечерние молитвы. Двухъярусные кровати, пол, выложенный плиткой, этот кислотный желтоватый свет. Я прищурился, чтобы определить местонахождение сердца в моей груди, как поле силы, стремящееся к величайшему Божьему приёму. «Я не попаду в ад, – повторял я про себя, – я не попаду в ад!» Свет в комнате внезапно померк, и чьи-то тяжелые ботинки ушли вместе с моим спокойствием. Комплиментарные голоса и зловещие улыбки перескакивали между кроватями, скрип пружин, шелест простыней в темноте множились; Тебальдо, старший из мальчиков интерната, заставлял меня совершать акт мастурбации каждый вечер, угрожая вилкой, украденной из трапезной; я пытался думать о своей руке как о чем-то другом, кроме себя, в то время как я ускорял это навязчивое движение вверх и вниз по его органу.
Я с тревогой следил за учащением его дыхания, на слух запоминая удары наизусть, пока крючковатый нос Тебальдо указывал на потолок в поисках концентрации, которая даст ему последний толчок для взрыва наслаждения. Он подул нижней губой на свой ржавый хохолок и напряг все нервы, злобно положив руку на мою руку, чтобы улучшить движение и управлять напряженным моментом эякуляции. Много ночей, повторяя это действие, я думал, как хорошо было бы засыпать без страха и о том, каково будет его семяизвержение. Это жидкое, смешанное и плотное тепло, вторгшееся в мою ладонь, в отвращении и дискомфорте, было моим освобождением до следующей ночи. В ночь, когда они обнаружили нас, наказали обоих. Тебальдо больше не удовлетворялся тем, что он всегда просил от меня, и хотел, чтобы я взял его член в рот. Я уронил стул и кувшин с водой, чтобы привлечь внимание надзирателей. Они вывели нас в нижнем белье из общежития, на первом этаже, под большую лестницу, ведущую на верхние этажи.
«Вставай!» – прокричал директор. Чрезмерно идеальная козлиная бородка и беспокойная челка, остановленная жиром, внушали ужас. Его голос был таким же резким, как и его злобный профиль. Он постоянно призывал учителей отдавать предпочтение науке, цифрам и порядку, и не возиться с дьяволом литературы.
Я помню день одиночного заключения в темноте подвала после того, как меня поймали за игрой на пианино в восьмиугольной комнате без разрешения. Они закрыли мне руки крышкой, кричали на меня, что я здесь, чтобы начать научные исследования, а не заниматься легкомыслием. Они жестоко ориентировали мою учебу, борясь с моими художественными устремлениями.
Взгляд директора теперь был прикован к точке за моим лицом, где в его глазах накапливались напряжение и ненависть. Я пытался перевести взгляд на себя, умоляя его о пощаде. Под этой лестницей больше не было ничего человеческого. Как акула, уже почуявшая запах крови, директор медленно кружил вокруг меня, пряча орудие наказания за спиной; его садизм никуда не спешил. Это ожидание причиняло боль; оно давало мне время подумать о боли, которую мне придется пережить.
Первый удар металлического прута пронесся по моей спине, как поток раскаленного свинца, и, хотя я был готов принять его, почувствовал, что вены в моей голове взорвались.
«Позор, позор!» – закричал он своим едким голосом, который отскакивал от пустых стен комнаты.
Второй удар рассек мне ухо и вонзился в щеку с такой силой, что на долгие мгновения лишил меня слуха; я читал крики режиссера между зубами, как в немом кино; он кипел от злости и потерял от усилий безупречную прядь хохолка, которая теперь плясала на его разъяренных бровях. «Свинья! Свинья!»
Третий удар хлестнул меня по бедрам, и я почувствовал, что палочка осталась в моей плоти; жгучие слезы хлынули мне в рот, и с земли я увидел, что плечо моей рубашки пропиталось от крови.
Я чувствовал больше; внизу я невольно возвращался к жизни. Толпа вокруг меня становилась все ближе. Последующие удары усиливались с истерической жестокостью, но я уже не слышал их, теперь я был глух к своему кричащему телу; в конце дортуара я увидел молодого иезуита со скрещенными руками в перчатках, возможно, надеющегося на кровь причем, что каждый удар будет последним. Я позаимствовал его взгляд, чтобы выглянуть из себя и отчаянно пытаться отстраниться от этой боли и печали.
У меня несколько дней держалась высокая температура. Внимание педагогов и психологов всё плотнее охватывало меня, меня систематически допрашивали, давали дополнительные задания и часы, наблюдали за мной. Но пока все следили за моей спиной, я также чувствовал себя защищенным от возможного возмездия со стороны Тебальдо и его друзей, от зла и дьявола. Как и в этот момент, дьявол не продвигался вперёд.
Я выглядываю наружу; твои окна закрыты. Где будешь ты, моя Джульетта, которая не знает, что она моя.
До того, как ты появилась в моих сорока трех секундах свободы, я боролся изо всех сил, чтобы не быть раздавленным, пока у меня не выросли крылья, те крылья, которые теперь позволяют мне взлететь на твой балкон.
Ты не представляешь, сколько жизни я придумал, чтобы не умереть.
Каракули, вздох, рифма. Они не были просто наивной сатирой. Полёт начался без моего ведома.
Неосознанно я восстанавливал жизнь. Жизнь, возникающая из немыслимого, из безумной перспективы, как луна в «Белой странице» Магритта, которая выходит перед деревом, а не за ним, на естественном месте небесного фона.
Эти несколько секунд, в течение которых жесткий диск обрабатывает и выводит информацию на монитор, стали временем для небольших забот о моем здоровье: ложка меда, немного гибкости, благотворный массаж третьего глаза, той точки в середине лба, та часть моего тела, которую ласкала Розалина.
Розалина была молодой матерью с чувственных и бедных пляжей Бразилии. Она была репатриирована, как и все нежелательные люди. Она также была нежеланной, предназначенной для бесконечного путешествия всех тех, чья родная культура была стерта Системой и отринута новой культурой.
Как Монтекки и Капулетти Система разделила нас на одобренных и отвергнутых.
Я встретил её в первый же вечер, когда покинул школу-интернат. Мученичество после стольких лет закончилось.
Моя диссертация по анатомическим трактатам Декарта стала концом утомительного и нежелательного путешествия; от классических медицинских текстов Галена, Мондино, Авиценны вплоть до самых смелых современных теорий, мышцы, нервы, кровеносные сосуды, органы, связи и подвижность были моим хлебом насущным.
Я знал всё о человеческом теле и ничего не знал о себе.
На протяжении многих лет в беспокойстве, которое поддерживало меня, я прятал в набивке матраса все мои творческие амбиции: рисунки, музыкальные идеи, стихи.
Они узнали и сожгли всё.
Ворота колледжа медленно закрылись за мной, скрипнув всеми своими ржавыми шарнирами, и я оказался на улице. После грохота наступила тишина. Мой брат Меркуцио ждал меня на выходе. Он крепко обнял меня, а потом сказал, что ему нужно бежать и мы увидимся позже.
В моем кармане лежали деньги, которые я заработал на нескольких диссертациях, заказанных моими одноклассниками.
Я бродил по городу в ленивой полудреме; это был мой первый день свободы, и у меня не было желания возвращаться домой.
Свежий воздух смыл закат, и облака стали лиловыми и пурпурными. Опустились ставни на витринах магазинов, и настроение людей испарилось.
Контейнеры были переполнены мусором; грязные и тенистые аллеи чувственно ласкали мой затылок и ноги, после стольких жестоких и асептических гигиенических процедур.
Моча, а не ладан, тряпки, а не священные одеяния.
Темное небытие мягко засасывало меня, как в детстве, когда я отпускал руку матери в супермаркете и тайком, в агонии очень сильного возбуждения, пробирался под юбки манекенов, чтобы узнать пол женщин.
Я сказал себе: «Я доберусь до той заброшенной карусели, а потом вернусь»; но я несколько раз менял свою цель; резкий и нежный запах жизни пронизывал меня, что-то божественно человеческое, в котором я хотел бы навсегда потеряться; в то время как послеполуденное солнце болезненно исчезало из моей плоти в облегчении благословенных слез, я был жив; последний фонарь, мёртвые пути станции, пригородные переулки, набитые viados, пока я не заблудился, как, возможно, хотел. Разбитая и предчувствующая луна смотрела на меня с трепетом; тайное объявление дождя размыло последний рой автомобильных огней. Ни один ветер до сих пор не вызывал во мне таких искренних эмоций. Я колыхался между занавесками вечера.
Другие занавески заполонили мое детство. Я помню исповедальню XVII века в школе-интернате, тяжелую красную ткань и решетку, которая искажала лицо моего исповедника.
От этого допроса, который раздавался в нескольких сантиметрах от моего лица, исходил тошнотворный гнилостный запах; на доске или на коленях инструмент всегда был один и тот же: воспитание в страхе. Да, Джульетта, страх.
До конца изнурительной учебы, похвалы и завершения моего религиозного образования, не было другого императива.
До того вечера.
Когда у меня покалывало в ногах, а сердце застряло в горле, я позвонил в колокольчик на двери под вывеской Top Benessere.
Розалина медленно открыла дверь, прячась в пробивающемся свете. Ее смуглая кожа блестела между складками белого халата. Между прозрачными пластиковыми пуговицами вздымались выемки её пышной груди.
Последняя пуговица, заправленная в петлицу, была чуть ниже белого треугольника ее трусиков. В тот момент началось мое отчаянное и бессонное путешествие в сексуальность; с той ночи моё любопытство стало одержимо прорастать и пронизывать каждый, даже самый незначительный сигнал, диктуя свою лексику каждому моему намерению. Сканирование географии неизвестного тела стало для меня первой молитвой, обращенной не к Богу, первым способом пройти как можно дальше за кратчайшее время. Освобождение, осуждение, крайне необходимый вдох.
Мы посмотрели друг другу в глаза, Розалина и я, и в этом взгляде мы, такие разные, обнаружили, что мы похожи. Как и я, она убегала от чего-то и от кого-то.
Я лежал на животе на кровати, голый, в контакте с бумажной салфеткой, которую Розалина сорвала с валика на стене, крепко затянув его после того, как измерила её длину на глаз. С этой позиции я мог видеть алюминиевую корзину, полную скомканных салфеток, и мне казалось, что среди этих складок скрываются мурашки предыдущих клиентов.
Розалина нежно ласкает мой третий глаз.
Сладкое ощущение, давление мягкое, как духи. Прикосновение мягче, чем рука. Впервые мне не нужно было дарить ласки, я их получал.
Круговые движения производятся на моей спине быстро и решительно – ритуал, повторенный наизусть, кто знает, на скольких телах.
Однако через несколько мгновений руки Розалины скользят по моему телу с другим давлением, и ее движения становятся медленнее; она более легко проводит кончиками пальцев по шрамам, которые мне нанесли мои начальники в интернате, я чувствую ее деликатность и уважение, когда ее маленькие черные пальцы обводят их. Меня охватывает тёплое возбуждение, и я чувствую, как поток моей крови толкает бумажную салфетку. В воздухе пахнет эфирными маслами.
Руки Розалины говорят мне, что она возбуждена так же, как и я, сладкая нега охватила и ее тело, которое теперь источает дикие ароматы.
Мы целуемся теплым и нежным поцелуем, мой первый поцелуй любви; бесконечная нежность, смешанная с почти болезненным возбуждением, вторгается в мой живот.
Розалина принялась усиленно мастурбировать меня с силой, её эбеновая кожа мерцает электрическим светом, как чешуя рыбы сквозь стекло разбитой банки с водой на полу; я проталкиваю свой язык в её рот до спазма, пока он не закроется, и это кажется мне самым нежным и волнующим жестом, который только может сделать человек.
Я кончаю в её маленькую тёмную руку, плачу и продолжаю целовать. Я чувствую, как его жидкости высвобождаются, а его яростные удары замедляются, успокаиваются и затем медленно распространяются по комнате.
Так что монстры могут быть ангелами. Моё тело могло испытывать не только боль, но и удовольствие.
Теперь я был на улице. В лужах зажглись уличные фонари, обратив внимание на зазвучавшие переулки. Я дышал в экстазе и изнемогал. В запотевших задних стеклах машин отражался мой новый образ. Неведомое чувство полноты вторглось в мои капилляры.
Я не пошёл домой, оставаясь сидеть с этим чувством на тротуаре вокзала, пока не подъехал старый городской фургон, чтобы вымыть улицу.
Я и представить себе не мог, что этот первый опыт откроет для меня врата ада. Тот ад, о котором я расскажу тебе, Джульетта, где ты принесла мир, заставив рай цвести.
О проекте
О подписке