© М. Д. Яснов, текст, 2020
© Ю. С. Александров, иллюстрации, 2020
© Фонд «Дом детской книги», макет, 2020
«В мире существует лишь одно – правда, очень обширное – племя, которое любит поэзию за то, что она – поэзия, любит за красоту, музыкальность и образность, и с утра до вечера упивается ею.
Это племя – дети…»
Так несколько старомодно (более полувека назад!) писал Корней Иванович Чуковский, предваряя нашумевшую в то время книгу Владимира Глоцера «Дети пишут стихи».
А Лидия Корнеевна Чуковская в своих «Записках об Анне Ахматовой» вспоминает такой занятный эпизод: дети, которым Осип Эмильевич Мандельштам подарил свою детскую книжку, попросили его:
– Дядя Ося, а нельзя ли эту книжечку перерисовать на «Муху-Цокотуху»?
В этом вопросе сформулирована одна из главных особенностей детского восприятия: я люблю то, что знаю, и всегда хочу иметь при себе то, что знаю и люблю.
Маленькие дети – и это всем известно – удивительные консерваторы: они с радостным визгом открывают мир и тут же вычленяют из него всё полюбившееся, стараясь своё приобретение, как игрушку, никому не отдать.
Это особенно относится к стихам, если, конечно, стихи сопутствуют воспитанию. Кто из нас не был свидетелем того, как маленький любитель поэзии запоем читает какое-нибудь стихотворение – отрывок из той же «Мухи-Цокотухи», или Маршака, или Барто, или Пушкина, – а на вопрос, кто эти стихи написал, гордо отвечает: «Это я придумал!» Или: «Это я сочинил!»
Малыш не отделяет себя от понравившегося стихотворения: это – моё! А о том, что у стихотворения есть автор, он и думать не думает. Надо, чтобы мир вокруг крепко раздвинулся, чтобы в этот раздвинувшийся мир вошли многие абстрактные понятия, – и тогда ребёнок сможет представить, что такое поэт и как с ним общаться.
Конечно, существуют разные дети, по-разному воспринимающие сам факт поэтического творчества и стих как таковой. Опыт показывает, что привлечь ребёнка к стихотворной речи – занятие не такое уж лёгкое, как это поначалу кажется. Для того, чтобы он заинтересовался стихами, нужно несколько условий, и одно из существенных – сама поэтическая книга, её устройство, её оригинальность. Всё-таки наша цивилизация – пока ещё цивилизация чтения, а стихи в нашем семейном воспитании всегда занимали серьёзное место. Вспомним поэзию пестования, поэтические игры с самыми маленькими, считалки, азбуки в стихах. Вспомним, что в младенчестве рифменное ожидание связано чуть ли не с физиологией, когда, скажем, ложка каши проглатывается «под рифму».
На одной из встреч я прочитал ребятам загадку: «Вы знаете особенность мою: //Я сидя выше, чем когда стою…» Отгадка простая: собака или кошка. Однако умный мальчик Гена ответил так: «Это, – сказал он, – поэт. Когда поэт сидит и пишет стихи, он на голову выше всех, в том числе и себя самого, когда он стоит и ничего не пишет». Позже я понял, что на самом деле сам подсказал ему отгадку. Я ведь начал загадку со слова «Я», и Гена мог воспринять её буквально: я говорю про себя. А дальнейшее описание – это уже работа фантазии.
Любовь к поэзии подразумевает богатство чувств и мыслей. И это главное, к чему может привести поэтическое воспитание. Пишущему для детей постоянно приходится сталкиваться с определенного рода парадоксом: психология маленького слушателя-читателя не меняется, но резко – особенно в последнее время – меняются обстоятельства и атрибуты его жизни. И вот уже я слышу, как мой пятилетний собеседник произносит: «Сухие листья шуршат, как чипсы». По всем правилам он должен был бы сказать наоборот: чипсы шуршат, как сухие листья. Но для него – сегодня! – первична не природа, а вот эти самые «атрибуты жизни».
Нынешние дети подсказывают сами: главное – говорить с ними о главном. Не упрощать разговор. И, конечно, «до чтения» нужно приучать ребёнка слушать. Он должен научиться улавливать на слух всё то серьёзное, что чуть позже станет основой непосредственно чтения. А стихи – это такая удобная форма, благодаря которой многое можно сказать – и многое воспринять.
Козлята – хвосты колечком –
Бегут во двор за щенятами.
Щенята – хвосты колечком –
Бегут в сарай за котятами.
Котята – хвосты колечком –
Бегут в подвал за мышатами.
А мышата – хвосты колечком –
Бегут себе за колечком.
Никто колечка не хватится –
Катись, катись да кружись!
Вот колечко и катится.
Просто такая жизнь.
Написал я это стихотворение и задумался: что за колечко? А стихотворение – для кого? Для детей? Для взрослых?
Одно малое дитя сказало: «Это колечко от пирамидки. Оно катится, и все за ним бегут. Они найдут колечко, сложат пирамидку, и всё будет в порядке». А другое дитя, чуть постарше, заметило: «Это жизнь катится, потому что круглая. И все хотят её найти».
Для меня самое дорогое – вот эти первые движения мысли, идущей вслед за звуком. Если стихи располагают к тому, что мысль происходит, произойдёт и всё остальное. Один мой дошкольный собеседник сформулировал так: «Мысль, – сказал он, – это когда рот закрыт, а голова говорит». «Думать полезно, – сказал он в другой раз. – А дальше – не знаю».
Порой мы не без оснований поражаемся проницательности наших чад. Психолингвисты давно пришли к выводу, что маленькие дети плохо понимают метафору и, как правило, не умеют её объяснить. Однако наблюдения тех же специалистов и родителей доказывают, что в самой детской речи полным-полно метафор, и это – закономерность и одно из главных свойств формирования речи ребёнка. На этом психологическом противоречии может, а мне кажется, и должен «играть» детский поэт: показывая мир «изнутри» детского сознания, он подталкивает малыша к активному освоению родного языка, а через него – и всего окружающего. И я сам не раз замечал, что с помощью метафоры можно многое пояснить и рассказать детям, да и понять, что в них самих происходит. Собственно, они сами умеют и любят подхватывать «взрослые ходы», и это далеко не обезьянничанье, а попытки примерить друг к другу две их жизни – нынешнюю и грядущую.
Так что стихи для детей рождаются из общения. С детьми. Но и с животными. Но и с природой. У каждого есть что-то необычное: словцо, история, повадка, шорох. Очень полезно общаться с умными мыслями. И даже с опечатками. Из опечаток, оговорок, беглых фраз – из того, что чаще всего находится в подсознании, и рождаются сюжеты и идеи: на поверхности, не прячутся, бери, делись!
Но главное общение – со взрослыми, с родителями. Потому что волей-неволей приходится руководить (вот неприятное словцо!) их чтением детской литературы. Все наши беды, связанные с проблемой нечитающего ребёнка, заложены в семье. В её интеллектуальном уровне и педагогическом климате. Родители – в массе – не знают литературу, предназначенную для детей, и далеко не всегда понимают, для чего она существует. Сколько раз виденный и уже набивший оскомину пример: ребёнок тянет мамашу к лотку с книгами, а та его – к лотку с мороженым. На учителей, воспитателей, библиотекарей нередко ложится нелёгкая миссия просвещения родителей – в первую очередь именно их. И для этого нужно, чтобы у нас были просвещённые учителя, воспитатели и библиотекари. А в педагогических училищах и институтах «вымывается» преподавание детской книги как таковой. Замкнутый круг. Возвращаемся к проблемам многовековой давности: просвещение общества и противостояние варварству.
И всё-таки писатель – по своей писательской профессии – не может быть каким-либо руководителем. Это – из другой области. Так же, как литература не призвана чему-либо учить, а если учит, то это её косвенная функция. Меня часто спрашивают: «Должно ли государство брать на себя заботу о детском чтении?» Я убеждён: не должно. Любое государство, формируя детское чтение, будет подчинять читателя своим интересам. Другое дело, что государство должно способствовать развитию общественных фондов, которые ставят своей целью работу с детской книгой. Государство должно тщательно поддерживать и охранять все демократические институты, способствующие воспитанию нормального человека, т. е. просвещённого читателя. Государство должно поддерживать работу детских издательств, особенно небольших. Государство должно высоко оплачивать труд педагогов и библиотекарей. А забота о детском чтении должна быть в руках специалистов. И – через них – родителей. Которым я и говорю:
– Все дети замечательные! Но так быстро вырастают и вдруг становятся негодяями, жуликами, ворюгами и просто несчастными людьми. Вам это нравится? Если нет – посмотрите на себя. Только от вас зависит, чтобы мы остановились на трёх первых словах этого абзаца.
Тем более что в истории русской культуры детская поэзия всегда была уникальным образом увязана с политическим состоянием общества – мы всё помним и знаем, чем это оборачивалось, скажем, в советское время. Привычное и удобное мышление школьными «обоймами» оставляло за границами обыденного сознания целые пласты культуры. Детская поэзия – при великой и пристрастной любви к ней разных читательских поколений – долгое время жила сегодняшним днём, сегодняшним «набором авторов», привечаемых официальной критикой. Между тем, читая стихи для детей вековой, даже двухвековой давности, видишь, сколько ценностей уже в наше время было растеряно, забыто, упущено, какие нравственные идеалы, какая поэтическая педагогика, какие глубокие милосердие и сострадание были принесены в жертву социальной назидательности и пионерскому оптимизму.
В XIX веке детская поэзия шла вослед взрослой, повторяя и множа её художественные достижения и этические установки; в XX веке её место резко изменилось – она стала «испытательным полем» для многих поэтов, лишённых возможности реализоваться в тоталитарном обществе. Разного рода запреты начали вытеснять в детскую литературу таланты, стремившиеся сохранить свою индивидуальность и присутствие в культуре (нечто подобное происходило и в советском художественном переводе). В этих условиях детский поэт брал на себя важную роль проводника и хранителя игровой традиции. И, возможно, не случайно наша современная детская поэзия начиналась с «передразнивания», пародирования взрослых голосов русских поэтов. Так был написан знаменитый «Крокодил» К.И. Чуковского, отдельные стихи Маршака и обэриутов – нетрудно протянуть ниточку и к нашим дням… Начиная с двадцатых годов одним из героев детской поэзии (в противовес «героям дня») становится «человек рассеянный», чудак, прежде всего в своём бытовом поведении противопоставленный обществу, существующий сам по себе, по своим, казалось бы, странным законам, – однако при ближайшем рассмотрении эти странности оказываются вполне естественными и человеческими на фоне античеловеческой действительности.
Детская поэзия 1920-30-х гг. точно зафиксировала значительное общественное явление – чудачество как форму социальной, внутренней эмиграции. А знаменитые партийные кампании по переименованию улиц и городов привели к принципиальным неупоминаниям в альтернативной детской поэзии реальных топонимов и придумыванию игровых – особенно в поэзии 1960-70-х годов («Цыплёнок шёл в Куд-кудаки» Эммы Мошковской, «Моя Вообразилия» Бориса Заходера, «Вымышляндия» Эллен Нийт в переводе Юнны Мориц – примеров множество!). Юмор переместился в наиболее защищённое место – в язык, в каламбур.
Детская поэзия чутко реагирует на импульсы, порождённые политическим состоянием общества, – и в своих популярных формулах снова становится достоянием политики. Вспомним, например, как строчки детских стихотворений использовались в газетных заголовках для «разоблачения» взрослой жизни: «Неужели в самом деле мы достаточно поели?», «А у нас гранатомёт. Вот», «Я на Язова не зол, потому что он козёл», «А из вашего окна площадь Красная видна… А из нашего окошка только Ленсовет немножко», «Я бы в брокеры пошёл – пусть меня научат», и так далее. А ведущий телевизионной программы «Вести» так комментировал один из сюжетов: «Завтра, завтра, не сегодня! – депутаты говорят…», перефразируя популярное ещё с тридцатых годов XIX века «подражание немецкому» Б.Фёдорова: «Завтра! завтра! не сегодня – // Так лентяи говорят.»
В недавнем прошлом «жертвами» подобного газетного цитирования чаще всего становились детские песни, ставшие носителями массовой культуры тоталитаризма как культуры подростковости, незрелости. Отсюда – прямой путь в кич. Не случайно в новейшей детской поэзии (равно как в «иронической» взрослой) так широко используются центоны, обыгрываются литературные штампы, «идеологизмы», которые превращаются в детские ужастики и доводят политизированный мир до абсурда.
Правда, на этом поле подстерегает этическая опасность, она реально присутствует в детской литературе, равно и в прозе, и в стихах. Я даже не знаю, каким словом её назвать. Это стёб, взрослый трёп, скабрезность (но отнюдь не чёрный юмор, который имеет свои жёсткие законы и реальную эстетическую ценность). Границы свободы и вседозволенности оказались настолько размытыми, что мы ещё долгие годы будем вынуждены проводить или даже восстанавливать их, – и в стихах для детей тоже. «Стихи в ассортименте» (такую надпись я однажды увидел над книжным лотком), увы, реальность сегодняшнего рынка – покупатель детской литературы сталкивается с засильем так называемых поделочных книг, авторами которых являются не только профессиональные писатели (они здесь как раз в меньшинстве), но люди, либо мнящие себя педагогами, либо просто страдающие отсутствием меры, слуха, эстетического вкуса. Бесконечные «весёлые» азбуки, подрифмовки, вырубки с убогими виршами, рассчитанными на невзыскательные пристрастия малообразованного читателя – несть всему этому числа!
Однажды зашёл ко мне холодильный мастер. Долго возился с мотором, скептически приглядывался к нашему новому холодильнику, вертел его так и сяк; в конце концов, как выяснилось, ничего с ним не сделал, зато со мной – поговорил.
– Вы, – спрашивает, – наверное, профессор, вот у вас сколько книг!
– Нет, – говорю, – не профессор.
– А чем же вы занимаетесь?
– Литературой.
– Пишете, что ли?
– Ну да, пишу. Для детей.
Тут он посмотрел на меня пренебрежительно-недоверчиво и говорит:
Как-то раз меня попросили выступить в школе для трудновоспитуемых детей. Это было чуть ли не первое из моих выступлений в школах – тогда, в середине семидесятых, я мог похвастаться разве что двумя-тремя газетными публикациями детских стихов. И опыта общения с подобной аудиторией у меня, конечно, никакого не было. Я ещё находился на стадии удивления, а меня удивляло всё: и ученики, и учителя, и те летучие сценки, что разыгрывались передо мной на переменках или в классах.
Меня подвели к аудитории, в которой должна была состояться наша встреча. В коридоре вдоль плинтуса неровным рядом стояла обувь первоклашек, ожидавших меня за дверью. Войдя в класс и вглядевшись в эту безликую массу учеников (судя по отнюдь не младенческим лицам, это были сплошь второгодники), я несколько оторопел, увидев, что вдоль стен, полукольцом окружая парты, сидело не менее десятка взрослых – то ли охранников, то ли надсмотрщиков. Но мелкая братва шумела, не обращая на них ровно никакого внимания. Едва я подошёл к столу, навстречу выскочил какой-то малоприятный шкет, сделал мне «оттяжку» по мягкому месту и сказал:
– Ты писатель? Даю тебе пять минут! Понял?
На этой странице вы можете прочитать онлайн книгу «Опасная профессия», автора Михаила Яснова. Данная книга. Произведение затрагивает такие темы, как «иллюстрированное издание», «юмористический сборник». Книга «Опасная профессия» была написана в 2020 и издана в 2020 году. Приятного чтения!
О проекте
О подписке