Не буду много распространяться и о родственниках моей тётушки. Через день или два после нашего вселения в комнату дяди Севы они встретились с тётушкой и выразили удовлетворение, что всё так удачно сложилось; а у них, уверяли они, никак было нельзя.
Я и тогда не вдавался в то, почему нельзя, – сейчас и подавно не хочу. Пишу я не обвинение, а рассказ о хорошем человеке. Но должен между тем добавить, что через некоторое время они вообще покинули Куйбышев – тогда фронт приближался к Сталинграду. Уехали в Ташкент. Подальше от опасности.
Свою драгоценную квартиру (у них была отдельная квартира) они поручили моей тётушке – она всё же приходилась им родственницей. Надо ведь было кому-то квартиру оберегать и сохранять.
Нам, понятно, это было на руку. Мы несколько разгрузили свой «пенал». Но моё отношение к этим людям не изменилось.
Повторяю, не о них я пишу, а о дяде Севе. О них же упоминаю лишь потому, что из общей «песни» слова обо всём этом тоже не выкинешь. Да и помогают подобные «родственники» и «патриоты» лучше понять и оценить таких людей, как дядя Сева.
Мы прожили с ним до лета 1942 года. Всё это время он ходил на работу в свою газету, а свободные часы проводил на военной подготовке. То есть свободного времени у него, по существу, не оставалось.
Он был сугубо штатским, мирным человеком, уже не очень молодым, с какой-то застарелой хворью. Военная подготовка давалась ему нелегко. Сам он с юмором рассказывал вечером у кухонного стола, на котором его всегда ждал ужин, как нынче швырял гранату (да не дошвырнул) или как полз по-пластунски под колючей проволокой (и порвал пальто)… Это было не очень смешно, потому что приходил он с этих занятий до предела вымотанный, съедал свой ужин и сразу засыпал.
Наш дом на улице Фрунзе в Куйбышеве. (Здесь и далее рисунки автора).
Надо ещё заметить, что то ли из-за своего здоровья, то ли из-за работы дядя Сева имел бронь. И вот эта бронь, ради которой некоторые личности шли на всё, была самой главной отравой его жизни. Он рвался на фронт – а его не пускали. Он писал заявления и в военкомат, и своему начальству, а ему отказывали.
Но, несмотря ни на что, дядя Сева всю осень, зиму и весну ходил на военную подготовку, чтобы иметь, как он говорил, главный козырь. Ведь в военкомате с ним не желали разговаривать не только потому, что он был немолод, имел бронь и был негоден к строевой, но и потому, что у него не было никакой военной подготовки.
– Ничего, – посмеивался довольный дядя Сева, – скоро я буду настоящим пехотинцем. Тяжело в ученье – легко в бою. Верно? Кто это сказал?
Он всегда обращался ко мне, а я с удовольствием ему отвечал, если, разумеется, знал ответ.
Вообще-то я не любил, когда вот так вдруг, ни с того ни с сего взрослые задавали какой-нибудь вопрос и выяснялось, что ты чего-то там не знаешь по истории, географии или, скажем, по литературе. А от дяди Севы я спокойно выслушивал любые вопросы. Не знаю почему. И виделись-то мы редко, как говорится, урывками. Но я знал, что когда бы он ни пришёл, для меня непременно будет интересный разговор: о самолётах, партизанах или, чаще всего, о военных действиях на фронте. Уж дядя-то Сева разбирался в этом лучше всех наших знакомых. И сведения у него были самые горячие, из редакции, те, что только наутро появлялись в газетах.
Я ему читал письма отца.
Каждый раз, приходя с работы, дядя Сева спрашивал, нет ли писем от отца. Свежее письмо мы ещё раз читали вслух. Это совместное чтение сближало нас ещё больше. Ближе дяди Севы не было для меня человека в Куйбышеве. Кроме, разумеется, мамы и родной сестры.
Он снабжал нас газетами и журналами. Каждый вечер приносил пахнущую типографской краской пачку. По моей просьбе в типографии отлили свинцовую плашку – строчку – с моим именем и фамилией. Где надо и где не надо я жал оттиски с этой плашки – на всех книгах, учебниках, тетрадях. Мама ворчала, а дядя Сева посмеивался.
Однажды он принёс маленькую книжечку, подаренную ему его другом. Она называлась «Стихом и прикладом по фашистским гадам». В ней были сатирические стихи и рисунки. А на чистой странице перед титульным листом сам автор, Пётр Бунаков, изобразил акварелью дядю Севу. Он был очень похожий и очень смешной, стоял с подзорной трубой и разглядывал в неё красавицу. Красавица в купальном костюме стояла на камне посреди реки.
Рисунок сопровождало такое стихотворение.
О, Сева, друг, приятель Сева!
Любовь сладка, как рафинад.
Ты, Сева, годен для посева,
Но, между прочим, не женат.
На сердце давит жизни проза
И причиняет часто боль.
О, женщины! Одна, как роза,
Другая, как желтофиоль.
Пусть третья будет, как крапива —
Приятен нам любви ожог.
И кружка жиденького пива
Не заменит её, дружок.
Стихи и рисунок очень нравились дяде Севе. Он от души смеялся, когда показывал нам подарок; и отдал его потом на сохранение мне.
Это было в 1942 году. И в этом же году, летом, дядя Сева пришёл однажды домой днём, в неурочное время, возбуждённый.
– Ну вот, дорогие мои, – громко сказал он, – можете меня поздравить. Я ухожу на фронт.
– С вас сняли бронь? – спросила мама, хотя и так было ясно: если бы не сняли, на фронт он бы не уходил.
Но дядя Сева явно ждал этого вопроса.
– Ну, разумеется, сняли! – радостно отвечал он. – Кто же в этом сомневался? Мой редактор? Вы знаете, что он мне сказал? – Дядя Сева глядел на нас весёлыми глазами. – Он сказал, что я дезертирую с трудового фронта. Как вам это нравится?
Он посмотрел на меня, и вопрос мне не понравился. А дядя Сева, перестав улыбаться, сказал другим, усталым голосом:
– Не могу я сидеть в редакции и ездить по области, когда немец лезет к Волге.
Я запомнил и этот глухой, усталый голос, и эти слова, и его лицо, с крупными, мягкими и добрыми чертами, которые в этот момент стали чужими, неласковыми.
Мама и тётя собирали его в дорогу.
Он был для них единственным солдатом, которого они вот так собирали, – накануне, вечером, тревожно и в то же время спокойно, потому что времени было достаточно, – и они знали, что и как ему надо собирать.
Тётушка приехала к нам в Белоруссию за несколько дней до войны, оставив мужа в Ленинграде. Он без неё уходил на фронт. Наш отец уехал на аэродром накануне нападения фашистов, особых сборов у него не было.
Дядя Сева сидел, отдыхая, на диване, и, как мне помнится, это был первый случай, когда он не возражал против хлопот мамы и тёти.
На прощанье он обещал мне писать. Но я не получил от него ни одного письма.
Через два месяца на мамино имя прислали извещение. В нём было написано, что её родственник Всеволод Михайлович Муравьёв, проявив мужество и героизм, верный военной присяге, пал смертью храбрых в борьбе за Советскую Родину и «похоронен неизвестно где».
Его убило в первой же атаке, на подступах к Сталинграду, куда был брошен его пехотный полк.
Продолжаю дневник отца.
14.08
Отдали Смоленск 13.08. Какой героизм! Я знаю условия обороны. Герои обороны Смоленска много сделали. Противник здорово истощился на этом участке фронта, задача выполнена…
Сегодня утром на дежурной машине ездил купаться. Речка не глубже 40 см. Нашли ямку. Наслаждался студёной водой. Какая прелесть, какое удовольствие! Ещё в Ржеве, живя на берегу матушки Волги, мне ни разу не удалось выкупаться.
В конце июля – начале августа 1941 года советские войска вели затяжные бои в районе Смоленска. Войска фашистских армий группы «Центр» вынуждены были остановиться. Наступила временная передышка. Вот откуда время и на купание, и на фотографирование.
18.08
Николаевск и Кривой Рог заняты немцами. В чём дело, как это получается? Непостижимо. Сдать такие города! Одесса осталась где-то позади. Он отрезает Крым. Не пойму. Когда же будет остановлена эта чума?..
Ездили вечером купаться км 4. Там я познакомился с Васюткой. Смешной некрасивый паренёк – лет б, уже умеет плавать и нырять. Второму хвастать было нечем. Васютка собирается обязательно быть лётчиком и не падать. Он очень шустрый и деловой. У обоих ноги не мылись с рождения и ничего, никакая хворь не берёт. Живуч и крепок русский человек.
31.08
Летал с капитаном Максимовым. Чудесно водит машину на высоте 5 м. Высота 3–5 м – это единственное защитное средство беззащитного «У-2».
Ф.М. Смольников. Под Гжатском[2]. 18.08.41.
Ребятишки ловят нас удочкой, женщины радостно приветствуют. Старухи падают в страхе в снопы. И смешно и жалко их всех.
05.09
Наши давят, немец понемногу отступает, но очень понемногу. Военсовет благодарит весь личный состав за выполнение задачи. Приказано представить для наград списки. Лётчики?! Да всех их надо наградить.
22.09
Перебрался из чулана холодного и полного пауков и мышей в избу-читальню. Устроился почти по-домашнему. За дверью в соседней комнате политотдел. Там играет приёмник. Музыка! Какое наслаждение.
И рядом же чувство злобы и ненависти к проклятому гитлеризму. Вся Европа во тьме и одичании. Культура, искусство – всё не только приостановлено, а страшной машиной оттянуто во времени за средние века.
Отдали Киев. Неужели нет сил приостановить движение коричневой чумы? Непонятно. Не даю волю предположениям. Анализируешь и не находишь должного ответа.
Противник на нашем фронте угнан за Ельню. Авиация давно нас не беспокоит. Но это совсем не оттого, что у него нет авиации. Где-то он её сконцентрировал. Нет и на земле того напора, что был.
Концентрировал он её здесь же, на Центральном фронте. Авиацию, танки, пехоту. 30 сентября группа армий «Центр» начала новое наступление на Москву. Танковые колонны прорывались на значительные расстояния. Связь обрывалась. Информация об обстановке поступала в штабы с запозданием. Отсюда возникали критические ситуации. Об одной из них кратко написано в дневнике.
Достижения под Ельней полетели к чёрту. Усиленная разведка проскочила в Мосальск. За ней шли колонны танков. У нас ничего нет для обороны[3]. Ночью долго собирались, нудно выжидали, не умели принять решения, что делать.
Послали Козлова в разведку. Пропал… Все залегли в обороне. Нудно тянули, не знали, что делать. Ночь под Сухиничи, д. Юрьево будет долго памятна. Сидели в лесу и опять выжидали… Народ был в крайне натянутом состоянии. Средств к обороне не было. Имелись винтовки и те не у всех. Поздно ночью противник подошёл до 8 км с 3-х сторон. Осталась небольшая горловина через лес…
О проекте
О подписке