Солнце – не самый частый гость на севере графства Девон. Но мне запомнился пробившийся между гардинами луч света. Он широким мазком лёг на ковёр, над ним кружились пылинки. На старом граммофоне заело пластинку, и два такта на высоких нотах повторялись в который раз, снова и снова.
Я сидел на низкой кушетке, стараясь концентрироваться на музыке и на луче солнца, но боковым расплывчатым зрением всё равно видел за аркой толпу людей. Они суетливо копошились в студии, куда ещё час назад посторонним не было хода.
Они возились с трупом. И вот-вот собирались арестовать убийцу – меня.
***
– Да выключите вы эту дрянь! – грохнул тяжёлый голос.
Для моих ушей он оказался куда хуже музыки, ударил болезненно. Я поднял руку и потрогал ушной канал – не удивился бы, узнав, что мне порвало перепонку. Но крови не было.
Кто-то остановил граммофон, и стало тихо.
Со своего места я не видел тела, но запомнил его слишком хорошо. Роберт умел устраиваться с шиком, даже на тот свет собрался красиво. Одетый в римскую тогу, упавший поверх драпировки, с тёмной кровью, испачкавшей светлые волосы, он был хорош.
Чёртов ублюдок.
–… всю дурь, – услышал я тот же тяжёлый голос, который недавно требовал остановить пластинку.
– Вы непременно допросите его, – возразил другой, мягкий как беличья кисточка. – Но позже. Молодой человек в шоке.
Я поднял голову и увидел, что из студии вышел высокий мужчина в чёрном пальто, из-под которого выглядывал белый воротничок. Он придавал мужчине сходство с пастором.
«Нет, я не в шоке, а под кайфом», – подумал я, но шевелить языком было лень.
– Где вы живёте, юноша? – спросил мужчина, наклоняясь ко мне как к ребёнку или к собачонке.
– Здесь, – с трудом ответил я.
Во рту было сухо, а в горле что-то застряло.
– Здесь – в этом доме?
– Я натурщик Роберта Кидса. Был натурщиком. Слугой. Рабом, – я улыбнулся, с трудом сфокусировался на тёмных, окружённых морщинами глазах не совсем пастора и спросил развязным, насколько получилось, тоном: – Вам нужен раб? А то я теперь бесхозный.
– Рабство, как вам, вероятно, известно, даже в Штатах отменили более ста лет назад, – со вздохом сказал мужчина, – в нашей же стране этот позорный институт был упразднён во времена значительно более древние. Посмотрите на меня ещё, пожалуйста.
Мне было не влом, я посмотрел.
– Теперь налево, на моё ухо. Направо. Да, спасибо.
Пока вяло двигал глазными яблоками, рассмотрел не-пастора до конца. У него было скучно-британской длинное лицо с вытянутым гладким подбородком, желтоватая сухая кожа, большой горбатый нос и кустистые брови. Ещё не старик, но лет за пятьдесят точно. Роберт рисовать бы его не стал – банальный.
– Рабы мне не нужны, но я буду рад оказать вам гостеприимство. Вам необходимо прийти в порядок, прежде чем дать показания полиции.
– Но доктор… – начал было громкий бас, обладатель которого так и остался где-то в тумане.
– Старший констебль, – ответил не пастор, а доктор, – молодой человек… Как его имя?
– Нил, – пробормотал я.
– Нильсон Хамфри, – подсказал старший констебль.
– Нил едва ли сейчас в состоянии дать вам показания, у него зрачки с трудом реагируют на свет. Это тяжёлый шок, наложившийся, если я могу судить, на… – я на пару мгновений потерял суть разговора. Голос доктора, спокойный и монотонный, вгонял в сон.
–…искать! – рявкнул бас констебля.
– Господи, куда он убежит? На поезд в шестнадцати милях по единственной дороге? Или прямиком в болота? – воскликнул доктор, а потом добавил строго: – Под мою ответственность, Тони.
– Под твою, чёрт с тобой.
Доктор тронул меня за плечо, дождался, пока я снова сфокусирую взгляд на его лице, и спросил:
– Сможете встать?
Мне стало интересно: что, если я скажу нет? Нет, добрый доктор, ваш пациент прирос к кушетке, извольте транспортировать вместе с ней. Но мне было чудовищно лень, поэтому я поднялся, пошатнулся, ловя равновесие, и бездумно побрёл следом за доктором.
Я не надел куртку, и на улице тут же замёрз. Или меня уже начало колотить после дозы? Понять было сложно. Доктор, оглянувшись на меня, покачал головой и сказал:
– Нам идти несколько минут.
Я шёл, уставившись взглядом в его спину, прямую как доска. Чёрная доска. Крышка гроба, обтянутая сукном? Даже по форме похоже.
Солнце уже скрылось, и начал накрапывать дождь.
У меня застучали зубы, а доктор остановился возле белёного коттеджа с поросшей мхом крышей, открыл низкую калитку, толкнул незапертую дверь и посторонился, пропуская меня внутрь, в полутьму.
Я стоял, пошатываясь, в маленьком коридорчике, который сразу, без дверей и перегородок переходил в комнату с длинным деревянным столом и десятком колченогих стульев. Взгляд зацепился за графитную доску, на которой остались следы мела.
– Вам необходимо вымыться и поспать, но сначала я должен настоять на том, чтобы медсестра взяла у вас анализы. Вы позволите?
Как это я должен не позволить, если он будет настаивать? Завалить его хуком справа, а медсестре сделать подножку?
– Угу, – сказал я.
– Пожалуйста, разуйтесь. Честное слово, никогда не понимал манеры ходить по дому в уличной обуви. Особенно в наших краях.
Не наклоняясь, я снял ботинки, прижимая задники носками. Переступил на узкий коврик и почувствовал неловкость, словно вместе с обувью лишился защиты.
Медсестра оказалась старая и толстая. Она ждала меня в небольшом белом кабинетике по соседству с гостиной. Я послушно отлил в баночку, сел на стул, положил руку и улыбнулся, глядя, как расширяются глаза старухи.
– Доктор Саймон! – заголосила она. – Доктор Саймон!
Тот вошёл, набросил на плечи белый халат и спросил:
– Что случилось?
– Кого вы привели, доктор Саймон! Вы видели его руки!
Старуха думала, что шепчет. Доктор бросил на моё предплечье короткий взгляд и спросил:
– Что вы, Марта, неужели не попадёте в вену? Мне кажется, всё не так сложно, как было вчера с Джейн.
– Но доктор…
Доктор поднял бровь, и старуха заткнулась, раздражённо протёрла мне кожу спиртом, затянула жгут, велела сгибать и разгибать пальцы, а потом всадила шприц. Доктор во время этой процедуры оставался в кабинете, и выражение лица его было совершенно безмятежным. Даже взбесил.
***
Он отвёл меня на второй этаж, показал ванную и дверь в комнату. Пояснил:
– У меня не так часто бывают гости, поэтому заранее прошу прощения за скромные условия. Это всё, что я могу сейчас предложить. Чистое полотенце в шкафу.
Ванна оказалась старая, медная, на ножках. Заткнув её пробкой, я выкрутил вентиль крана горячей воды, и только потом немного долил холодной. Стянул одежду и погрузился в воду, опустился так низко, как смог, до подбородка. Озноб колотил сильно, стучали зубы. Подумалось: рановато. Или уже нет? В комнате, отделанной простой серой плиткой, кроме этой самой ванны, маленькой раковины с полкой для зубных щёток, унитаза и деревянного шкафа ничего не было. В том числе – часов. Так что я понятия не имел, сколько уже времени, как давно мёртв Роберт.
Съехав по стенке ванны ещё ниже, опуская в воду лицо, я мысленно повторил это отчётливо: «Роберт мёртв».
Роберт, Робин, Роб, Бобби (он готов был убить за это сокращение). Вынырнув и расплескав по полу воду, я обхватил себя за плечи.
Мысль о смерти Роберта вытаскивала откуда-то из моих внутренностей целый клубок чувств. Они копошились как змеи и жалили не хуже. Я был счастлив, что Роберта больше нет. Я чувствовал себя без него потерянным, ненужным и совершенно разбитым.
Если нет Роберта – то что осталось от меня? Всё, чем я был, чем себя считал – это Роберт.
Сегодня утром он дописывал последние штрихи картины, добавлял блики, контуры. Я уже не позировал, а просто слонялся вокруг.
– Я напишу с тебя Люцифера, – сказал Роберт, не прерываясь.
Не удивил. На картине, которую он заканчивал, я был сразу в двух образах – Иисуса и Иуды. Роберт объяснял: «Это придумал ещё да Винчи. Вернее, у него это вышло случайно. Один и тот же натурщик, одно и то же лицо, но какая чудовищная разница». Я был на всех картинах библейского цикла Роберта. Он утверждал, что у меня «библейское» лицо.
– Ладно, – сказал я. – но не вздумай заставить меня красить волосы в чёрный.
– Я побрею тебя налысо, – сообщил он, и, не будь я под кодеином, обязательно возмутился бы. Но мне было сонно, лениво, спокойно, так что я промолчал, зашёл ему за плечо и принялся смотреть за работой.
А сегодня он мёртв.
Озноб не прекращался, и я сам не понял, когда по лицу потекли слёзы. Плечам было больно, так сильно я впивался в них пальцами. Под веками мелькало лицо Роберта – то искажённое творческим восторгом, как во время напряжённой работы, то перекошенное от страсти.
Я ненавидел Роберта, его бесконечную болтовню круглыми сутками, вонь растворителя, бабский глупый скулёж. Но я рыдал по нему и никак не мог остановиться.
Из ванны я вылез, только когда вода остыла. Даже не стал как следует ополаскиваться, просто вытащил пробку и вышел, ещё больше заливая пол. В шкафу, правда, нашлась стопка чистых белых полотенец. Я взял сразу два, завернулся в них и побрёл, шаркая ногами, в комнату.
Наврал доктор про скромные условия. Нормальная комната оказалась: кровать, накрытая шерстяным одеялом, аккуратная такая, с вытащенной наверх белой подушкой, платяной шкаф, тумбочка, ночник. В углу – маленький стол со стулом, под ним – ночной горшок. Занавески на окнах. Сдавай он такую в Лондоне – получал бы фунтов по шесть в неделю.
Я скинул полотенца кучей на пол, откинул покрывало и понял, что кровать застелена чистым бельём. И нашёл грелку. Сначала хотел было выкинуть её прочь – что за стариковские фокусы, – а потом обнял двумя руками, прижимая к груди, съёжился в комок под одеялом и замер.
К чёрту Роберта.
Вернусь в Лондон – первым делом куплю себе костюм от Джона Стивена. И новые «Левисы». Роберт запрещал мне даже смотреть в сторону модной одежды, которую называл дешёвой дрянью – требовал, чтобы я вечно носил прямые брюки и рубашки. Говорил, мне так больше идёт. Отстригу волосы. Нарочно. Буду слушать «Роллингов» вместо навязших на зубах Орфа и Вагнера.
А слёзы всё лились, мочили наволочку.
***
Доктор обнаружился на нижнем этаже, в маленькой кухне, у плиты. Он стоял, повязав нелепый клетчатый фартук, и жарил сосиски. Меня затошнило от запаха, но живот тут же скрутило – еды в нём не было уже давно.
– Как вы себя чувствуете, Нил? – спросил доктор, не оборачиваясь. – Как спалось?
Отвратительно мне спалось. Не помню.
– Нормально.
– Садитесь за стол, уверен, вы не откажетесь от завтрака.
Угадал, чёрт его возьми. Это единственное, от чего я никогда не отказывался. Не важно, какая дрянь находилась у меня в крови, не важно, что горло пережимало тошнотой, я не мог отказаться от еды – слишком остро помнил, каково это, когда её нет.
Кухня была, на глаз, около восьми ярдов. Было легко понять, что доктор готовит сам, причём часто. У Роберта в лондонской квартире на кухне были только мойка и стойка для посуды. А у доктора тут и плита на четыре конфорки, и электрический чайник, и тостер, и расставленные по полкам всевозможные баночки с крупами и специями, и ящики со сковородками и кастрюлями.
Сосиски пахли так, что кружилась голова.
Я сел за квадратный стол, чистый как в операционной, доктор положил передо мной тканевую салфетку и поставил поверх неё тарелку с тремя дымящимися сосисками, горой фасоли, яичницей и дольками помидора. Рядом – вилку, нож. Я накинулся на еду.
Роберт бы тут же выдал подзатыльник – он ненавидел, когда за столом спешат. Но Роберта здесь не было (нигде больше), а на доктора, я решил, плевать.
Сосиски обжигали рот, но были отчаянно вкусными. Фасоль и яйца, тёплые, но не горячие, шли отлично. Только очистив тарелку, я поднял глаза на доктора – тот едва ли справился с четвертью своей порции за это время. Он аккуратно пользовался приборами, медленно жевал, и я нарочно встретился с ним взглядом. Подумал: «Давай, срази меня нотациями».
Он произнёс, отложив нож и вилку:
– Вы проспали восемнадцать часов, вижу, это пошло вам на пользу.
– Восемнадцать?
– Сейчас десять утра двадцать пятого апреля. Старший констебль Райли уже заходил, я пообещал, что сразу после завтрака мы с вами посетим участок, и вы дадите показания.
– Я слышал, – произнёс я после небольшой паузы, – они считают, я убил Роберта.
– А вы его убили? – спросил доктор и чуть прищурился.
Мне от этого стало не по себе. От того, как он смотрел в душу.
– Нет, – невнятно сказал я и повторил: – Нет, не убивал.
– Я так и думал. Показания дать придётся в любом случае, но я постараюсь договориться, чтобы до суда вас не держали под замком. Очень сомневаюсь, что вы пуститесь в бега. Поверьте, это далеко не так просто, как нам показывают на телеэкранах.
Вот об этом мне говорить не требовалось. Особенно если бежать надо из глубинки в Девоне. Дом, который арендовал Роберт, находился в небольшом городке, который я бы скорее назвал деревней. Церковь, два паба, три магазина, кладбище, а вокруг – пустоши, холмы и болота. До ближайшей станции на машине сорок минут.
Мы прожили здесь неделю, но на улицу выходили всего дважды и ненадолго – Роберт писал как сумасшедший, а я, соответственно, либо позировал, либо развлекал его. Поэтому, несмотря на вялость, заторможенность и стойкое желание чем-нибудь закинуться, я оглядывался по сторонам, пока мы с доктором шли по улице. Он принёс мне из дома Роберта куртку, кстати. И шапку, хотя она не была нужна.
Мощёные камнем улицы шли мимо низких заборчиков и небольших коттеджей в лучшем или худшем состоянии. Где-то начали цвести клумбы, где-то заборчики уступали место живой изгороди.
Полицейский участок отличался от остальных домов вывеской, решётками на окнах и наличием высокой ограды. Доктор завёл меня внутрь, провёл по узкому коридору с жёлтым мигающим светом и оставил ждать в пустой комнатушке.
Я не боялся совершенно. Должен был трястись от ужаса, но куда больше думал о том, насколько тщательно обыскали дом Роберта и нашли ли там наркоту.
Старший констебль, вчерашний, с громким тяжёлым басом, пришёл минут через двадцать и велел:
– Ну, выкладывай, парень.
– Что?
– Всё подряд. Давай-давай, мне без тебя забот хватает.
О да, в этой дыре полиция сбивается с ног, не сомневаюсь.
– Мы с Робертом… Робертом Кидсом приехали в Истон Рид неделю назад. Роберт – художник… был художником. Писал картину. Про Христа и Иуду, она там стояла на мольберте. Вчера утром дописал, мы отметили, он отправил меня спать, а когда я проснулся, нашёл его мёртвым.
Старший констебль свёл седые брови в одну неровную линию, щёки у него затряслись, когда он помотал головой.
– И он вот так сам себя убил, вы хотите сказать? Может, ему кто-то помог, а, парень?
Ещё как помог, мистер Белый вообще бывает крайне убедителен, если верить Роберту.
– Я его не убивал.
– Тогда объясни мне, будь добр, почему мистер Кидс решил брать пистолет правой рукой, хотя одного взгляда на его мастерскую достаточно, чтобы сказать, что он был левшой?
***
Через два часа допроса меня снова оставили одного, но из-за двери я услышал, как к басу констебля примешивается сухой голос доктора. Почти то же, что вчера: «под мою ответственность», «у тебя всё равно в камере толпа цыган, куда ты его денешь» и «заключение передам к четырём».
Мы вернулись в коттедж.
– За вашими вещами пока, к сожалению, сходить нельзя, – проговорил доктор, – дом опечатан. Я взял на себя смелость принести вам кое-что из благотворительного магазина, если желаете, можете переодеться.
– У меня нет денег, ни пенса, – сказал я, отмахиваясь от смеси стыда и отвращения.
– О деньгах речи даже не идёт, – отрезал доктор. – Вы мой гость, чувствуйте себя свободно. В вашем распоряжении кухня, все комнаты. Наверху есть небольшая библиотека, возможно, она вас развлечёт. До двух часов у меня будут пациенты, поэтому не ждите меня с ланчем.
Говоря это, доктор уже надевал поверх рубашки и штанов на подтяжках белый халат, убирал короткие волосы с проседью под шапочку.
– В три пополудни придут школьники, они шумные, но славные ребята. Захотите – присоединяйтесь к нашим занятиям. А в четыре я буду полностью свободен.
Как будто мне было очень нужно его общество. Но я всё же сказал:
– Спасибо, доктор, – прежде чем уйти в комнату, которая на неопределённый срок стала моей.
Я всегда умел быстро привыкать к новым местам. Там, где можно поспать, дом. Но в этой комнате, в аккуратном чистеньком коттедже, я чувствовал себя неуютно. В роскошной квартире Роберта в Сохо – комфортно. В клоповнике в Брикстоне – тоже. В мотелях, в дорогих гостиницах, в заброшенных домах. А отсюда хотелось сбежать.
Библиотеку искать не стал, закрылся в комнате, подпёр дверь стулом и лёг на кровать. Лёгкие и горло скребло подступающим кашлем.
Роберт стрелялся правой рукой, хотя, как верно заметил обрюзгший констебль, всё остальное делал левой. Он носился со своей леворукостью, говорил, это метка дьявола, особое свидетельство его избранности и таланта. Никогда не понимал, как связан талант и рука, в которой держишь кисточку или карандаш, но даже нарочно пробовал подражать ему. Не вышло. Кисть ломило, пальцы дрожали, линии ложились криво, пришлось быстро стирать это позорище.
Зачем он стрелялся правой?
У меня был ответ, и от него внутренности начинало жечь. Он хотел, чтобы я прошёл через всё это. Я достаточно знал Роберта, чтобы не сомневаться: идея о том, как после его смерти меня судят за убийство и сажают в тюрьму, доставила бы ему определённое удовольствие. Он очень любил говорить, что без него я никто.
Как будто я становился кем-то с ним.
Снова хотелось плакать, но я просто завернулся в одеяло как в саван, закрыл глаза и постарался не думать о тюрьме и о пузырьке с таблетками, оставшимся на тумбочке.
Роберт обожал вспоминать, как подобрал меня, словно я был брошенной собакой. Он гладил меня по голове, зарывался пальцами в волосы и…
На этой странице вы можете прочитать онлайн книгу «Возвращение в Девон», автора Е. Е. Гитмана. Данная книга имеет возрастное ограничение 16+, относится к жанру «Современная русская литература». Произведение затрагивает такие темы, как «шестидесятые», «взросление». Книга «Возвращение в Девон» была написана в 2022 и издана в 2022 году. Приятного чтения!
О проекте
О подписке