Солнце немилосердно жгло пыльное шоссе, терявшееся из виду на равнине, у которой не было горизонта, лишь отдельные группки низкорослых деревьев, разбросанные там и сям, где попало. Из-под застывшего на месте автобуса, от которого, похоже, не было никакого проку, даже тени, торчали только ноги и огромные башмаки водителя, лежавшего под мотором и тщетно пытавшегося устранить неполадки в разболтанной машине, окончательно пришедшей в негодность.
Пара часов, проведенных под лучами этого убийственного солнца, могли уничтожить любого человека, и Пердомо Вглубьморя, оказавшиеся чуть ли не единственными пассажирами, которые не вышли в Валенсии, Маракае или другом селении на маршруте, никак не могли решить, то ли вернуться в раскаленный автобус, превратившийся в самую настоящую духовку, то ли так и сидеть на обочине в надежде, что какой-нибудь поток воздуха освежит атмосферу.
Никто не произносил ни слова, и, судя по поведению шофера и тех, кто, по-видимому, были его обычными пассажирами, подобное происшествие было в порядке вещей. Право выражать возмущение даже не предусматривалось, потому что в качестве единственной альтернативы недовольному предлагалось продолжить долгий путь пешком.
Мимо промчалось полдюжины машин, однако ни одна из них даже не сбросила скорость, чтобы поинтересоваться, куда надо людям, размахивавшим руками на обочине, и только двоим ловким парнишкам удалось прицепиться сзади к пыхтящему грузовику, ехавшему в противоположном направлении и груженному гигантскими бревнами с темной древесиной.
– Сколько осталось до ближайшего населенного пункта? – поинтересовался Себастьян, придя к заключению, что усилия горе-механика не дают никакого результата и автобус, похоже, не желает катить дальше.
– Километров тридцать. – Мужчина кивнул в сторону Айзы. – Не думаю, что сеньоре в ее положении это по силам. – Он отер пот со лба, оставив на физиономии еще одно грязное пятно. – Это солнце очень коварно и иссушает мозг. Наберитесь терпения. Я знаю эту развалюху: когда меньше всего этого ждешь, она вновь заводится.
– Точно?
Тот окинул Себастьяна долгим взглядом, поколебался и затем несколько раз отрицательно покачал головой:
– Точно, что есть небо, братец, а между тем почти никто до него не добирается. Зачем мне вас обманывать? Мне уже восемь раз приходилось ночевать на заднем сиденье.
– Разве они не присылают помощь?
– На следующий день. – Водитель сделал короткую паузу. – Времена нынче неспокойные, и никому не нравится оказаться в здешних местах на ночь глядя. – Он криво усмехнулся и показал приклад винтовки, спрятанной под сиденьем. – Но вы не беспокойтесь, – добавил он. – Если автобус со всех сторон закрыт, бояться нечего.
Себастьян вернулся к семье и поблагодарил брата за сигарету, которую тот зажег для них обоих. Сделал длинную затяжку и подытожил:
– Похоже, выбор у нас небогатый: либо идти пешком тридцать километров, либо ночевать здесь…
– Спору нет, быть тебе предсказателем, – с иронией отозвалась мать. – По твоим словам, все шло к тому, что наше положение должно измениться к лучшему.
Себастьян хотел было возразить, но тут Айза бросила на него взгляд и мягко заметила:
– Не волнуйся. Уже едет.
Они посмотрели на нее. Им был хорошо знаком этот особенный тон голоса.
– Кто? Кто едет?
Девушка пожала плечами, и стало ясно, что она и правда пребывает в неведении.
– Не знаю, – ответила она. – Но едет.
– Здорово!
Восклицание, как и следовало ожидать, исходило от потерявшего терпение Себастьяна, который больше ничего не успел добавить, потому что брат ткнул его локтем в бок и молча кивнул вдаль – туда, где чуть ли не на единственном бугре посреди равнины появилась машина. Она быстро приближалась, а ее хромированные детали и стекла отражали лучи солнца.
Они лишь стояли и смотрели, а автомобиль увеличивался в размерах и обретал конкретную форму бело-зеленого пикапа. Что-то им подсказывало, что, хотя до сих пор никто не сбавил хода, этот наверняка затормозит.
Шум мотора раздавался все громче и в конце концов заполнил грохотом всю равнину, и, хотя пикап несся на большой скорости, он остановился прямо напротив группы людей, которая даже не подала никакого знака.
С левой стороны опустилось стекло, и женщина лет сорока с выразительными чертами лица, обветренной кожей, пронзительным взглядом и волосами, забранными под широкую фетровую шляпу, окинула насмешливым взором четверых людей, не сводивших с нее глаз, и с улыбкой изрекла:
– Так-так! Потерпевшие крушение на равнине! – Она показала рукой на кузов: – Залезайте, не то вас убьет солнце. – Ее взгляд остановился на Айзе, которая была почти заслонена телом Аурелии, и суровое выражение ее лица смягчилось. – Женщины могут сесть рядом со мной, – добавила она. – Здесь им будет удобнее.
Затем на какое-то время она замолчала, сосредоточив внимание на дороге: то и дело приходилось объезжать колдобины на однообразном шоссе, словно вычерченном рейсфедером, – и наконец, не глядя на Айзу, сидевшую между ней и Аурелией, поинтересовалась:
– В Сан-Карлос едете?
– Да.
– Живете там?
– Нет. – На этот раз ответила Аурелия. – Но надеемся найти работу и остаться.
– Эмигранты? – Ответом ей был молчаливый кивок, и женщина спросила: – Откуда?
– Мы испанцы. С Канарских островов.
– С Тенерифе?
– С Лансароте.
– Лансароте? – Незнакомка искоса бросила на них удивленный взгляд. – Я и не знала, что существует остров, который называется Лансароте. Почти все приезжают с Тенерифе, Ла-Гомеры или Ла-Пальмы. Были и с Гран-Канария. Но Лансароте! – Она отрицательно покачала головой, а затем перевела взор на живот Айзы: – И когда же?
Девушка в свою очередь опустила взгляд, посмотрела на выпуклость, обезобразившую ее талию, и повернулась к матери, ища помощи.
Та несколько секунд тоже хранила молчание, затем внимательно оглядела женщину за рулем, ожидавшую ответа, и сказала:
– Она не беременна… – И после небольшой паузы: – Это небольшая хитрость для того, чтобы избежать неприятностей. Она даже не замужем. Парни – тоже мои дети. – Она сделала новую – более длинную – паузу и попыталась оправдаться: – Вы же знаете, как это бывает: семья бедняков в чужой стране, незнакомые обычаи… У нас были проблемы.
Черные глаза задержались на лице Айзы, пока машина сбавляла скорость, и ответное замечание прозвучало ясно и искренне:
– Меня это не удивляет. – Женщина изобразила улыбку, хотя чувствовалось, что она не привыкла улыбаться. – Как тебя зовут? – поинтересовалась она.
– Айза. Айза Пердомо.
– Айза! Никогда не слышала такого имени. Очень красивое. – Она вновь попыталась изобразить подобие улыбки. – Меня зовут Селесте. Селесте Баэс, моя семья насчитывает больше семи поколений льянеро. Моя мать клялась, что зачала меня, сидя верхом на лошади, и слезла с нее лишь для того, чтобы я могла появиться на свет. Тебе нравятся лошади?
– Я никогда их не видела.
Пикап резко остановился, и пассажиры, сидевшие сзади и не ожидавшие такого сюрприза, чуть не перелетели через сиденье водителя.
Селесте Баэс, по-видимому оторопев от изумления, невольно отклонилась к широкому рулю, чтобы внимательно рассмотреть девушку, сидевшую рядом.
– Ты никогда не видела лошадей? – недоверчиво переспросила она. – Ты что, меня разыгрываешь?
– Нет, сеньора. Я их, конечно, видела на фотографии. – Айза развела руками: мол, что тут поделаешь? – Но на Лансароте есть только верблюды, а с тех пор, как я приехала в Венесуэлу, мне не представилось случая увидеть лошадь. – Она кротко улыбнулась: это всегда безотказно действовало на кого угодно. – Я сожалею!
– И есть о чем сожалеть, – услышала девушка в ответ, и машина вновь тронулась с места, хотя уже далеко не так резво. – Лошади – самые прекрасные, благородные и милосердные создания на свете. Намного лучше, чем самый лучший человек, и тот, кто с ними незнаком или их не любит, много потерял. У меня их больше двух тысяч, и за всю историю нашей семьи мы вырастили тридцать девять чемпионов, одного победителя «Кентукки-дерби» и другого – «Триумфальной арки» в Париже. – Женщина сделала длинную паузу, а затем добавила, вновь нажимая на педаль газа: – Честно говоря, не могу себе представить, что существует мир без лошадей.
– Наш мир – море.
– Море?
– Мы, Вглубьморя, всегда были рыбаками. – Айза лукаво улыбнулась. – Уже больше десяти поколений.
– Рыбаками? Надо же! Вот здорово! А что делает семья рыбаков на дороге, ведущей в льянос? Некому было подсказать, что вам в другую сторону?
– Это очень долгая история, – вмешалась Аурелия.
– До Сан-Карлоса тоже долго ехать, – тут же парировала Селесте Базе. – Расскажите мне ту часть истории, какую пожелаете, но только правду. Я предпочитаю молчание лжи. Я была замужем за самым большим вралем на свете, и он истощил весь мой запас терпения.
Аурелия колебалась пару километров, однако в конце концов твердым голосом, не драматизируя события, начала рассказывать:
– Прошлым летом трое парней попытались изнасиловать Айзу, но мой сын Асдрубаль встал на ее защиту и во время драки одного из них убил. Отец погибшего был очень влиятельным человеком, и нам пришлось бежать с Лансароте на нашем старом голете, который затонул, и при этом мой муж погиб. Мы добрались до Венесуэлы, намереваясь поселиться в приморье, но, похоже, в здешних краях потребляют мало рыбы, да и не очень-то преуспеешь, не имея собственной лодки и машины, чтобы отвозить улов на рынок. Мы обосновались в Каракасе, но, как только Айза выходила на улицу, мужчины не давали ей проходу, и нам пришлось бежать, потому что один тип, в чьих руках находится вся проституция города, вознамерился ее похитить.
– Антонио даз Нойтес.
– Вы его знаете?
– Мой муж был одним из самых частых его клиентов. – В голосе Селесте Баэс послышалась злость. – Он расплатился с ним за неделю развлечения с четырьмя его шлюхами, подарив моего лучшего коня! – Она слегка ударила по рулю. – Он мог бы стать великим чемпионом, но Феррейра – такой человек, который портит все, чего ни коснется. Вам известно, что у него есть подручные, которые специализируются на развращении девушек? Они подавляют их волю с помощью алкоголя и наркотиков. – Она чуть повернула голову вбок и посмотрела на Айзу, хранившую молчание: – Этот выродок искалечил бы тебе жизнь. – Она замолчала, вновь устремив взгляд на дорогу, а затем поинтересовалась: – Что вы собираетесь делать в Сан-Карлосе?
– Искать работу.
– И какого же рода работу? – Она засмеялась – весело, но без издевки. – Будете ловить рыбу?
– Какая найдется, – сказала Аурелия. – Моих сыновей Господь силой не обделил, особенно Асдрубаля; они с детства привыкли трудиться – море очень сурово.
– Представляю себе, – прозвучало в ответ. – Я мало с ним знакома, но, думаю, оно должно быть суровым. Суровым и опасным. Что вы знаете о коровах? – Она бросила взгляд на Айзу. – Предполагаю, что уж коров-то, по крайней мере, ты видела… Или нет?
– Коров на Лансароте тоже нет, – простодушно ответила девушка. – Только козы.
– Боже праведный! Ушам своим не верю. – Селесте Базе покачала головой, словно это был самый невероятный разговор, какой ей когда-либо приходилось вести. – А как насчет земледелия? – не унималась она. – Разбираетесь в земледелии?
– Нет.
– Нет? – удивилась она.
– Лансароте имеет вулканическую почву, а там, где мы живем, сплошной камень. Камень и песок. Единственным деревом в Плайя-Бланка была мимоза во дворе сеньи Флориды. – Айза вспомнила свой остров, и ее голос потеплел: – В некоторые годы, когда шли дожди, мы поднимались до Уга посмотреть на траву; на севере растут пальмы и есть земля, которую можно возделывать. Но мы, рыбаки с юга, в этом ничего не понимаем. Мы разбираемся только в море и рыбе.
Селесте Баэс, казалось, размышляла о том, что только что услышала, а потом кивнула налево – на равнину, уходящую за горизонт.
– Видите это? – сказала она. – Здесь начинаются льянос, которые простираются до сельвы на юге и до границы с Колумбией. Здесь нет ничего, кроме лошадей, коров, пахотной земли, диких зверей, нескольких индейцев и угонщиков скота. Как же вы собираетесь зарабатывать на жизнь в таком месте?
– Что-нибудь да найдется.
– В любом другом месте вам было бы проще. Даже на Луне.
– Пережившим кораблекрушение не дано выбирать, к какому берегу прибьет их течением, – заметила Айза. – А мы сейчас как раз и есть пережившие кораблекрушение.
– Понятно.
Долгое время, может полчаса, они ехали в молчании по нескончаемому и однообразному шоссе, которое не предлагало взору никаких неровностей, кроме собственных рытвин да какой-нибудь промоины, да еще травы, которая мало-помалу завладевала растрескавшимся асфальтом. По прошествии этого времени Селесте Баэс кивнула в сторону группы деревьев и деревянного домишки на вершине холма.
– Хочешь взглянуть на лошадь вблизи? – спросила она и, не дожидаясь ответа, сбавила скорость и свернула на едва заметную тропинку, которая вела к небольшому леску и пастбищу.
Метис неопределенного возраста с погасшей сигарой в зубах, переплетавший тонкие полоски кожи, покинул гамак, натянутый между столбами под навесом его крохотного канея[17], и двинулся им навстречу, ни на секунду не прекращая работы.
– Добрый вечер! – поздоровался он. – Чем могу вам помочь?
Селесте, которая, ловко выпрыгнув из кабины, приблизилась к ограде, махнула рукой в сторону полудюжины животных, пасшихся неподалеку.
– Вы не возражаете, если мы взглянем на ваших жеребцов? – спросила она. – Сеньора никогда не видела лошадей.
Человечек повернулся и посмотрел на Айзу, которая вылезала из машины вслед за матерью, и погасший окурок сигары выпал у него из губ, когда рот раскрылся от изумления. Никто не мог бы сказать, то ли его поразило известие о том, что на свете существует человек, никогда не видавший лошадей, то ли на него произвело впечатление появление девушки.
В конце концов, отыскав в пыли свою сигару и вновь обретя дар речи, он широким жестом указал на калитку:
– Можете пройти и взглянуть на них с такого расстояния, с какого вам будет угодно. Они смирные, за исключением буланого, который держится особняком: эта сволочь кусает и лягает всякого, кто к нему приблизится.
Он открыл калитку, и вскоре стало ясно, что Селесте Баэс умеет обращаться с лошадьми, потому что они ели у нее с руки, а она целовала их в прекрасные морды.
– Иди сюда! – крикнула она Айзе. – Подойди поближе! Не бойся.
Айза поддалась на уговоры – ее мать и братья за ней наблюдали – и робко погладила животных, которые позволили ей почесать им лоб и провести рукой по спине.
– Ведь правда красавцы? – допытывалась Селесте.
– Очень красивые.
– И умные. На ранчо есть один такой, что каждое утро перемахивает через изгородь, сует морду в окно моей спальни и будит меня. – В улыбке женщины сквозила печаль. – Но он уже стар. С каждым днем ему все труднее перескакивать через ограду. Это-то и плохо в лошадях: ты не можешь к ним слишком привязываться, зная, что однажды их потеряешь.
Айза не ответила.
Она продолжала машинально гладить животное и при этом не отводила взгляда от буланого, который держался в стороне.
– А с тем что не так? – спросила она.
– Возможно, его не сумели усмирить. Или же у него с головой не все в порядке. Или у него просто-напросто дурные наклонности. Такое иногда случается!
Девушка ничего на это не сказала. Она как-то очень пристально продолжала смотреть на коня и вдруг, словно сама не осознавая, что делает, шагнула в его сторону.
Заметив это, метис заволновался.
– Не делайте этого! – взмолился он. – Я же вам сказал, что этот негодяй опасен.
Но Айза как будто его и не слышала: она продолжала стоять, не сводя взгляда с коня, который поднял голову и в свою очередь воззрился на нее.
В течение нескольких мгновений, показавшихся бесконечными, они так и стояли и смотрели в глаза друг другу, и никто из присутствующих не пошевелился и не проронил ни слова, словно все вдруг поняли, что происходит что-то необычное – что-то такое, чему они не в силах дать объяснение.
Затем, очень медленно и продолжая глядеть на Айзу, буланый двинулся с места, словно какая-то неодолимая сила влекла его к девушке, которая ждала его в полной уверенности, что не подвергается опасности.
Подойдя ближе, животное остановилось и покорно склонило голову, позволив себя приласкать.
На равнине стало так тихо, что казалось, звенит в ушах, и на несколько волшебных секунд время словно замерло, а женщина-девочка полностью подчинила себе волю животного.
Затем она повернулась и пошла назад, а конь следовал за ней по пятам, будто послушный пес или ягненок.
Человечек, сигара которого успела где-то безвозвратно исчезнуть, ошарашенно спросил:
– Черт возьми! Как она это делает?
Аурелия Пердомо, стоявшая рядом с ним, смиренно закрыла глаза и глубоко вздохнула.
– Она усмиряет зверей, – сказала она охрипшим голосом. – Она всегда это делает. С того самого дня, как родилась.
О проекте
О подписке